самый низ, да прикрыл сверху хламом. Вот бабы!  У  Оксанки  этих  платьев  -
груды, а никакой тряпки спроста не бросит: жалко. Грузит куда можно  и  куда
нельзя - баба!
   Колян глянул на часы. Четверть второго. Время есть: отлетай, сколько душа
пожелает, Оксана никогда его не будит, если он в "скворечнике" залег; да и к
"дури" она относилась спокойно - конченым он вроде не  был,  а  что  соломку
вываривал... А кто в Вишневом не вываривал? Наоборот, порой он  сварит  себе
дозу, уколется да такое в постели устроит, что... "Болт"  как  каменный,  по
три часа соколом летает! Сама Оксанка,  правда,  ни-ни.  "Дури"  не  терпит,
считает баловством зряшным. Вот то ли дело горилки,  да  на  зверобой-траве,
выпить, да закусить богато, да песен попеть. Это она охоча.
   За размышлениями спустился Колян по скрипучей лестнице; починил бы давно,
да такая ему и была нужна: никто втихаря не подберется.  А  у  него  там,  в
шкафчике, "тулка" да патроны с жаканом да картечью: и криминала никакого,  а
так пропишешь кому незваному, если что, - никакой "Макаров" таких  дырок  не
понакрутит.
   На кухне зачерпнул Колян водички из  ведра,  выпил,  чувствуя,  как  зубы
стучат о железо кружки: уже подперло. Не, он не конченый, но уж очень "дурь"
хороша, и удерживаться нет ни охоты, ни резона. Да и  заслужил  он  сегодня,
точно заслужил. Зачерпнул еще кружку, бросил туда ложку столовую, поднялся в
"скворечник". Осторожно подхватил сухой бумажкой щепоть  порошка,  ссыпал  в
ложку, аккуратно, на пальчиках, по капле, наносил в нее воды. Откинул крышку
зажигалки, чиркнул кремнем, подставил  ложку  под  огонек,  с  удовольствием
наблюдая, как пузырится по краям жидкость, прежде чем сделаться  однородной.
Подержал, пока остынет, аккуратно, по капле, слил в  приготовленный  пузырек
темного стекла.
   "Боян" он тоже приготовил загодя. Не  какой-нибудь  одноразовый  стручок,
как у всякой там нечесаной швали: фирмовая машинка, своя. Аккуратно наполнил
шприц, чуть притравил, пока не показалась на кончике иглы  крохотная  капля,
согнул руку в локте.
   Он не конченый и даже  не  наркоман;  так,  случается  у  него,  конечно,
раз-два в месяц, но это баловство, не больше. Вот и "дорожка" тут  как  тут,
даже и жгута не нужно. Ловко и ласково он проткнул вену, подождал полсекунды
и мягко надавил на поршень, давил, пока не опорожнил  шприц.  Горячая  волна
мгновенно прошла по телу, стало тепло, голова закружилась,  но  едва-едва...
Ворон извлек шприц, положил на  столик,  прикрыл  полотенцем.  Откинулся  на
подушку.
   - Ну что, Потапыч, поехали? - щелкнул он плюшевого медведика и  откинулся
на постель, прикрыл  глаза,  ожидая,  чувствуя  уже  первый,  самый  сладкий
"приход".
   Мишка укоризненно качал головой.
   - Не одобряешь, косолапый? - приоткрыл на мгновение веки Ворон.  -  Ну  и
дурак. Вам, медведям, кайфа не догнать. Так и живете сиротами.
   Ворон снова упал на подушку, но не ощущал уже ничего. Тело стало  легким,
как пух, а легкий, ласковый  ветерок  поднимал  его  и  готов  был  мчать  к
невиданным красотам и невыразимым наслаждениям...
   Медведик стоял на подоконнике и косил укоризненно лиловым глазом.  Голова
его продолжала покачиваться из стороны в сторону, и блики света, играющие  в
темном зрачке, делали этот взгляд осмысленным, печальным и мудрым.
   Глава 3