кроме тех, кто боролся за чистоту идей и нравов в  те  далекие  времена,  не
имел возможности эти фильмы видеть.
   Костюм был сшит отменно; в покрое была отдана дань и тем самым традициям:
смотрелся он достаточно консервативно  и  значимо.  На  ногах  мужчины  были
надеты простые черные ботинки, но опытный взгляд сумел  бы  определить,  что
штиблеты не просто стилизованы под простецкие: это была  прекрасной  выделки
змеиная кожа, а сама модель даже не из бутика - спецзаказ.
   Как ни странно, несколько старомодный наряд мужчины вполне гармонировал с
громадным, оформленным в самом современном дизайне кабинетом. Огромное  окно
во всю стену, полуприкрытое жалюзи, в ясный день открывало изумительный  вид
на столицу; и все же в кабинете была и своя странность: в  специальной  нише
громоздилась уменьшенная  авторская  копия  знаменитой  скульптуры  Вучетича
"Перекуем  мечи  на  орала",  что  украшала  площадь  перед  зданием  ООН  в
Нью-Йорке.
   Мужчина отошел от окна. День был блеклый,  половину  Москвы  заволакивала
дымка... Если честно,  ему  не  нравился  этот  кабинет.  Но  времени  нужно
соответствовать. Если ты этого не делаешь, оно бежит дальше  уже  без  тебя.
Но... Что-то должно оставаться и неизменным. Только неизменное придает  этой
жизни надежность. Несокрушимую надежность. В задней стене была  дверца,  она
вела в другое помещение. Там было четыре комнаты, роскошная ванна с джакузи,
медицинский центр  и  небольшой  кабинет;  этот  был  оформлен  традиционно:
темными панелями мореного дуба, на окнах - тяжелые портьеры, старинный стол,
устеленный зеленым бархатом под зеленой же лампой, императорский  чернильный
прибор - вот и все излишества того кабинета.  В  первом,  представительском,
мужчина принимал посетителей, во втором - приближенных сотрудников.  Там  же
работал он сам.
   Мужчина подошел к окну: улицы и дома внизу терялись в дымке. И ему самому
было зябко. Вставал он ровно в шесть, не торопясь  принимал  ванну,  выпивал
стакан крепкого чаю, просматривал  принесенные  для  него  бумаги;  ровно  в
одиннадцать был завтрак. Сейчас он вспомнил прочитанные донесения,  уточнить
все для себя неясное можно было теперь же, но...  Время  завтрака.  Привычки
этого человека были настолько устоявшимися, что изменить что-то в распорядке
его не заставила бы даже начавшаяся мировая война. Тем более война его никак
не пугала. Это было его работой.
   Мужчина открыл дверцу и прошел  во  второе  помещение.  Миновал  короткую
анфиладу и оказался в столовой. Уселся за  укрытый  белоснежной  крахмальной
скатертью стол. Пробило одиннадцать.
   Дверь бесшумно растворилась. Пожилая женщина вкатила тележку и за  минуту
умело  сервировала  стол:  пшенная  каша  в  тарелке,   кусочек   свежайшего
сливочного масла, крупное,  сваренное  всмятку  яйцо,  кусочек  белого,  еще
горячего хлеба с румяной хрустящей корочкой.
   Мужчина не проронил ни слова. Повязал салфетку - и вовсе не  потому,  что
был неаккуратен: таков был многолетний ритуал. Намазал желтым маслом горячий
хлебец, добавил в кашу ложечку варенья и сосредоточенно приступил к еде.  Он
ел так, будто выполнял очень важную и нужную работу,  получая  от  этого  не
просто   радость   насыщения,   но   тихое,   невосторженное   удовольствие.
Удовольствие прочности, неизменности мира. Той неизменности, какую создал он
сам.
   Как только он покончил  с  кашей  и  яйцом,  женщина  внесла  на  подносе
кофейник и чашку. Аромат ячменного кофе  разлился  по  комнате.  Мужчина  не