было воспринято как надо. Надька  Давалкина  первой  заметила  этот  взгляд,
покраснела от злой досады: как раз вчера она  сумела-таки  заарканить  Мишку
Бодухина, по кличке Бодун, и претендовала в отличие от  многомерной  товарки
на "постоянку"... Появление этой новенькой могло  поломать  все  так  славно
ложащиеся расклады.
   - Вот это ножки...  -  восхищенно  процедил  Витька  Корзун,  когда  Лена
приподнялась на носочки  и  чуть  наклонилась,  вытряхивая  ведро,  Надькина
досада разом превратилась в глухую, тяжелую ненависть. Ее  собственные  ноги
были  попросту   кривыми;   в   занятиях   сексом   такой   недостаток   был
несущественным, но позволить себе надеть такую вот юбчонку она не  могла,  а
потому парилась в джинсах.
   - Чего за девка? - повернул стриженую шишковатую голову Бодун.
   - Детдомовская. Бабка Вера, Николаева, ее привезла откуда-то.
   - Ни-колаева, ни-двораева... Родственница, .что ли?
   - А хрен ее знает...
   Лена возвращалась, Бодун коротко свистнул, та даже ухом не повела.
   - Эй, доска гладильная, далеко припустила? - звонко крикнула Несушкина. -
Подойди, поздоровайся с людьми... Или вас, выблядков  детдомовских,  манерам
не учили?
   Девчонка повернула потемневшее от обиды лицо, на глазах заблестели слезы,
она хотела  ответить  что-то  резкое,  но  поняла,  что  не  получится,  что
расплачется просто-напросто перед этой раскормленной клушей, закусила губу и
пошла прочь.
   - Да не торопись, киска, жужжи сюда мухой, чего сладкого дадим! -  хрипло
выкрикнул Корзун, по кличке Муха, был он мальчиком  на  посылках,  бегал  за
водочкой и сигаретами для Бодуна и приговаривал постоянно:  "Мухой  слетаю".
За что и стал Мухой.
   Лена замерла, развернулась, выдохнула резко: - Соси сам, недомерок... - и
пошла дальше, легкая, стремительная, будто недоступная ни их  пониманию,  ни
их похоти.
   Компания на миг оцепенела от такой наглости. Муха вопросительно глянул на
Бодухина: - Бодун, за такую борзоту пусть ответит.
   Тот безотрывно смотрел на  стройные  загорелые  ноги,  лакомо  причмокнул
толстыми, как у негра, губами... Был он уже крученный жизнью парниша, только
две недели, как перестали таскать по следователям: так же, втроем,  трахнули
они малолетку-скрипачку из соседнего  двора.  Он  бы  и  сел,  и  потянул  с
пацанами групповуху, если бы нутро  оказалось  похлипше,  а  так:  девка  та
вышла-таки без мамашки то ли в магазин, то ли  еще  куда,  Корзун  с  Гнутым
давно ее припасали, взяли в "коробочку"; Бодун спокойно  подошел,  вынул  из
сумки дешевую китайскую Барби,  пузырек,  вытащил  притертую  пробку  и,  не
торопясь, вылил соляную кислоту кукле на голову. Девочка с ужасом  смотрела,
как плавятся волосы, как морщится и  чернеет  разрисованное  личико,  а  тот
произнес только, едва разлепляя толстые губы: "Если мамашка  твоя  заяву  не
заберет из ментовки, то... - Протянул девочке изуродованную куклу. -  А  это
тебе. На долгую добрую память".
   Дело было прекращено. Никакие заверения ментов в том, что и  дочь,  и  ее
саму защитят, не помогли: мамашка успела смотаться в дурдом, добыла какую-то
справку и написала,  что  ее  дочь  больна  и  все  ей  просто  привиделось.
Сожженная кислотой кукла произвела на нее впечатление...
   Так что раздумывал Бодун недолго: за эту  детдомовскую  и  заявку  подать