близко, я увидел молодое лицо, совершенно седые длинные  волосы  бесполого
существа, услышал бормотание: "Она выйдет - а я тут. Она выйдет - а я тут!
Она выйдет - а я..."
     Я вспомнил, что в этом подъезде жила некогда знаменитая певица, здесь
всегда толпились безумные поклонники.  Этот  сумасшедший,  похоже,  бродил
здесь с тех самых пор. Может, он и не знал, что кумир его давно  уже  поет
для пассажиров парома, возящего, в основном, футбольных болельщиков  между
Англией и Данией. Однажды какой-то  буйный  бритт  швырнул  в  нее  банкой
из-под пива - он был огорчен проигрышем ливерпульцев. Би-Би-Си  передавало
об этом с глумливым сочувствием...
     Мы уже шли по Садовой. Сзади остались черные руины "Пекина", миновать
их удалось, к счастью, без приключений. С тех пор как гостиница рухнула во
время  артиллерийских  боев,  развалины  были   облюбованы   подмосковными
анархистами. Все лето  здесь  висела  выцветшая  тряпка  с  надписью:  "Да
здравствуют Люберцы, долой Москву!", а однажды утром я видел, как  красная
кирпичная пыль, выдуваемая июньским ветром, ложилась на мертвеца, висящего
в пустом оконном проеме третьего  уцелевшего  этажа.  Это  был  парень  из
московских в своей униформе - черной кожаной  куртке.  Черная  же  кожаная
фуражка сползла ему на лицо. Он висел на блестящей  стальной  цепи  -  так
обитатели "Пекина" обозначили  свое  отвращение  к  его  символу  веры,  к
металлу. Шипы на браслетах, нелепо забинтовавших его вылезшие  из  рукавов
запястья, блестели при свете китайских ресторанных фонариков.  Пригородные
палачи притащили их откуда-то и повесили в окне по обе стороны казненного.
Они даже умудрились их включить, и бледный цветной свет был страшен утром.
     - ...А у меня мужа убили еще в запрошлом годе, -  продолжала  женщина
свой бесконечный рассказ. - Хороший был мужик, руки на месте, всем нашим с
Красного Камня - это ж у нас район такой в городе - машины ремонтировал, а
они ж его и убили... Прямо на сервисе и убили, монтировкой вдарили, деньги
- сколько тех денег было, может, тысяча старыми еще,  "горбатыми",  -  так
они взяли и ушли. Соседи...
     Я промолчал. Сколько уже слышал я этих историй - и просто в очередях,
и от очевидцев, а вот теперь и от пострадавшей...  Мне  не  жаль  было  ее
умельца мужа, для которого тысяча "горбатых" - как раз столько, сколько мы
с женой тратили на весь недельный хлебный паек, - были не деньги. Не  жаль
было и ее, которая сейчас с сотней, а то и двумя этих тысяч  приехала  "по
обувь" и, вспоминая мужа, тащится со мною ночью на  площадь.  Мне  даже  и
того парня-металлиста, что висел, поблескивая шипастыми  браслетами,  было
не жалко. Жалко мне почему-то было нелепой гостиницы со шпилем...
     Мимо знаменитого дома с нехорошей  квартирой,  у  подворотни  которой
дежурили пикеты с  нарукавными  повязками  "свиты  сатаны"  и  в  кошачьих
масках, мимо Патриарших, по периметру которых  медленно  ехал  полицейский
патрульный танк, скользя прожекторным лучом по фасадам,  окружающим  пруд,
мимо какого-то посольства,  обложенного  мешками  с  песком,  над  которым
возвышались голубые каски китайцев из ооновского батальона,  мы  вышли  на
Спиридоновку.
     - ...И вот я вас хочу спросить, а  у  вас  нема,  случайно,  конечно,
новых талонов? - женщина заглянула мне в глаза  сбоку,  и  снова  в  синем
сиянии луны ее  лицо  мгновенно  проделало  путь  превращений  от  рекламы
какого-нибудь  довоенного  шампуня  из  полузабытой  "Бурды"  до  панночки
дьявольской. - А я б у вас покупила б один к ста  или  как  тут  в  Москве