судьбы. Спутница моя немедленно выпросталась  из  моих  объятий  и  отошла
метра на полтора.
     С четырех сторон двор освещали фары стоящих носами к  толпе  легковых
машин. Какой-то человек влез на железный ящик помойки, взмахнул  рукой,  в
которой был зажат длинный нож-штык, и негромко прокричал:
     -  Всем  стоять  смирна-а!  Вы  заложники  организации  Революционный
Ка-амитет Северной Персии! Наши  товарищи  захвачены  собаками  из  Святой
самообороны. Если через час они не будут освобождены, вы будете зарезаны -
здесь, в этом дворе. Кто будет кричать - будем резать сейчас!
     В толпе раздался тихий стон, и я увидел, как женщина у дальней  стены
упала на землю - видимо, потеряла сознание. Человек слез с ящика и сгинул.
Я сел на землю, многие вокруг тоже стали садиться. В суете эта  баба,  мое
наказание,   оказалась   рядом,    примостила   полы   пальто,    уселась,
придвинулась...
     - Прости... - услышал я спустя несколько минут и взглянул на нее. Она
плакала, спрятав в руки лицо, и шептала, будто даже не обращалась ко  мне:
- Прости, ради Бога прошу... Разве ж я вбила б тебе? Просто от нервов...
     Столько наивной прямолинейности,  столько  детского  убогого  желания
собственного блага было в ее бормотании.  Мы  сидели  обнявшись,  я  начал
дремать... Меня разбудил крик:
     - Идут! Идут!!!
     Я открыл глаза. Кричал, видимо, кто-то  из  заложников,  крик  шел  с
земли. В подворотню входили цепочкой люди - точно  такие  же  заросшие  до
глаз черными бородами, как те, кто нас захватил.  Заложники  вскакивали  с
земли, теснились к краю двора, к стенам...  И  вдруг  над  двором  поплыло
пение. Это было негромкое, но мощное мужское восточное пение, унылый мотив
поднимался все выше и выше... И навстречу вошедшим - я понял,  что  это  и
были освобожденные наконец пленные, - ото всех концов двора двинулись  те,
кто их ждал, каждый подходил к какому-нибудь  из  прибывших,  обнимался  и
застывал надолго. А пение все росло...
     Визг,  прорезавший  это  пение,  был  страшен,  но   короток.   Толпа
заложников  отхлынула  из  дальнего  конца  двора,  и   я   увидел:   двое
чернобородых стояли там, по-прежнему обнявшись, но уже глядя  не  друг  на
друга, а на третьего.  Третий  же,  низко  кланяясь,  подавал  им  что-то,
сначала мне показалось - какую-то кастрюлю...
     Но это  была  не  кастрюля,  а  большая  меховая  шапка,  а  в  шапке
отрубленной шеей вверх лежала человеческая голова.
     Тело валялось чуть в стороне. Это была женщина. Рядом с телом лезвием
в темной луже лежала обычная саперная лопатка на короткой ручке.
     Тяжелый выдох - не крик, именно выдох -  вознесся  над  толпой.  И  в
наступившем за ним безмолвии заложники ринулись  к  подворотне.  В  центре
прохода тут же возникли двое чернобородых, в руках у них  были  старинные,
может, еще Первой Гражданской - где они их  только  выкопали!  -  шашки...
Нас, стоявших ближе других к этому проему, толпа несла впереди.
     Когда до убийц оставалось уже метра два, я рванул женщину за руку,  и
мы вместе упали плашмя. Люди пошли над нами, пытаясь свернуть,  -  первые,
следующие уже не пытались... Мы ползли, и за то время,  что  мы  проползли
этот  метр,  я  успел  заметить  многое.  Я  увидел  снизу,  как  один  из
встречавших толпу первым опустил клинок и, резко дернув им слева  направо,
рассек по животу почти пополам переднего  в  толпе,  уже  пятившегося,  но