чтобы отучиться от этой даже  не  привычки  -  порока:  полной,  полнейшей
беспомощности перед этими, перед захватчицами!
     Я не сказал о родственниках жены.
     - Да так... на работе, - бормотал я, выключая транзистор и пряча  его
во внутренний карман. - Нам платят так...
     - А где же вы работаете? - она говорила все тише, теперь она шептала,
хотя недавно, когда было опасно и надо было молчать, она голосила вовсю. -
А где, а? Извиняюсь, конечно...
     Мы уже сидели, обнявшись. Автомат резал ремнем шею и давил и  мне,  и
ей грудь, я стащил его и положил рядом на скамейку. Она просунула руки под
мою куртку.
     - Замерзла... вот же ж лавка холодная, ты смотри - на ней же мороз...
     Я действительно увидел на лавке, на ее выпуклых планках,  иней...  Ее
кожаное пальто свесилось полой, пола слегка дергалась и мела по снегу...
     - Ну... ты не сказал... - ее акцент сейчас  был  почти  незаметен,  и
слова она  уже  не  пела,  а  выдыхала.  -  Не  сказал...  где...  где  ты
работаешь...
     Я сел, снова  свернул  листок  с  табаком,  чиркнул  зажигалкой.  Она
поправляла волосы, знобясь, застегивая пальто.
     - Где, а?
     - Ну... в газете, - буркнул я. Я был уже учен и давно не говорил  без
крайней надобности, где я служу. Тут же спохватился: она  могла  и  знать,
что в редакциях талонами не платят...
     Но она не знала.
     Когда я поднял глаза, она стояла передо мной, и ствол моего  автомата
был направлен мне прямо в лоб.
     - Сучка, - сказала она.  -  Сучка,  говно.  Давай  сюда  талоны  свои
сраные, журналист хренов. Ото из-за таких гнид и началось все!  Жили,  как
люди, все было нормально, мужик по шесть тыщ "горбатых"  за  хороший  день
зароблял, а вам все было плохо! Завидущие твари! Леонид Ильич  вам  плохой
был, а у нас при нем в городе такая чистота была, и деловым людям, которые
жить могли, жизнь была!.. Сталин вам плохой был, Брежнев вам  был  плохой,
вам  Горбачев  угодил!..  Давай  талоны  сюда,  а  то  убью   интеллигента
московского, вот точно - убью!
     Я медленно привстал со скамейки, и она с  коротким  визгом  отскочила
подальше, вскинула ствол...
     - Тише... - я полез во внутренний карман. Я бы охотно  отдал  ей  эту
сотню талонов, но вовсе не был уверен, что она после этого не  разрядит  с
перепугу в меня рожок. И в мирное время эти не слишком были  милосердны...
- Тише... сейчас я отдам тебе эти поганые  талоны...  только  не  стреляй,
дура... тебя же Комиссия сразу возьмет... тише... сейчас...
     Можно было, конечно, упасть плашмя, рвануть ее за  ноги  в  скользких
полусапогах - и ничего бы она не успела, подумаешь, террористка... Но одно
она могла успеть: выпустить очередь у меня над  головой,  а  здесь,  среди
этих обреченных домов, шум почти так же убийственен, как и пуля.
     Я уже готов был вытащить из кармана руку с талонами, когда в  дальнем
конце улицы раздался рев  моторов.  Вот  уже  показался  передний  танк  -
легкий, десантный, следом одна бээмпэ, другая, грузовик  под  брезентом  и
танк замыкающим... На Спиридоновке начиналась очередная ночь.
     Она оглянулась на шум. В тот же момент я резко рванулся к ней, правой