Одной   из   характерных   черт  смеховой  мимики  является  разрушение
экспрессивности. То, что  в  рамках  выразительности  можно  определить  как
целостный  гештальт (лицо, например, в системе выразительности -- это образ,
обладающий   индивидуальностью    и    единством    смысла),    разрушается,
фрагментируется,  рассыпается и предъявляет наблюдателю некоего монстра. Вот
как описывает Набоков миметическую  смеховую  суггестию  у  Пнина,  русского
профессора,  читающего  русскую  комедию XIX века американским студентам, не
способным на уяснение "хоть какой ни на есть забавности, еще сохранившейся в
этих отрывках":
     "Наконец,  веселье  становилось  ему  непосильным,  грушевидные   слезы
стекали  по  загорелым  щекам. Не только жуткие зубы его, но и немалая часть
розоватой де-
     37
     сны выскакивала вдруг, словно черт из табакерки, рука взлетала ко  рту,
большие  плечи тряслись и перекатывались. И хоть слова, придушенные пляшущей
рукой,  были  теперь  вдвойне  неразличимы  для  класса,  полная  его  сдача
собственному  веселью  оказывалась неотразимой. К тому времени, когда сам он
становился совсем беспомощным,  студенты  уже  валились  от  хохота:  Чарльз
прерывисто  лаял,  как  заводной,  ослепительный  ток неожиданно прелестного
смеха преображал лишенную миловидности Джозефину,  а  Эилин,  отнюдь  ее  не
лишенная,  студенисто  тряслась  и  неприлично хихикала" (Набоков 1993:163).
Распад физиогномики Пнина  --  необходимое  условие  нарастающего  в  группе
миметизма.  Элементы  механичности  в поведении Пнина (десна, выскакивающая,
словно черт из табакерки; взлетающая ко рту рука и т. д.) отражаются в чисто
механическом поведении студентов: лающем, как заводном, Чарльзе,  трясущемся
теле  Эйлин.  Миметизм  действует,  снимая  различия  между  членами группы,
соединяя их между собой как части единой, трясущейся и дрожащей машины.
     Именно  это  снятие  различий  и  делает  героев   миметических   цепей
своеобразными  двойниками.  При  этом  комически гротескное тело вызывает не
просто удвоение, дистанцирование или, наоборот, миметическую идентификацию с
ним.  Оно  оказывается  телом-посредником,  через  которое   дистанцирование
постоянно переходит в идентификацию и наоборот. Ханс Роберт Яусс заметил:
     "Смех  над  одним  из  вариантов комического героя часто превращается в
смех  вместе  с  ним.  Первоначально  мы,  вероятно,  смеялись  над   Лисом,
Ласарильо,   Фальстафом,  мистером  Пиквиком,  но  затем  мы  осознали,  что
неожиданно присоединились к ним в их смехе" (Яусс 1982: 195).
     Такая ситуация предполагает наличие  некой  "мерцающей"  точки  зрения,
которая  одновременно  дистанцирована  от  персонажа  и  вместе  с тем почти
склеена с ним. Эта двойственность точки  зрения  лучше  всего  выражается  в
двойнике  --  неком  теле,  как  бы  существующем вне своего "оригинала", но
вместе с тем от него практически неотделимом.
     3. Удвоение и демон Сократа
     Юрий Лотман объясняет вранье Хлестакова тем, "что в вымышленном мире он
может перестать  быть  самим  собой,  стать  другим,  поменять
первое  и  третье  лицо местами, потому что сам-то он глубоко убежден в том,
что подлинно интересен может быть только "он", а не "я".
     38
     <...> То раздвоение, которое станет специальным объектом рассмотрения в
"Двойнике" Достоевского и которое совершенно  чуждо  человеку  декабристской
поры,  уже  заложено  в  Хлестакове..."  (Лотман  1992, т. 1: 345) Гоголь не