окоченевшею рукою за окоченевшую  щеку,--  дурашка  ты  этакой,  Голядка  ты
этакой..." (Достоевский 1956, т. 1: 241)
     Достоевский   даже   стремится   сохранить  звучание  реплики  Чичикова
(мордашка -- дурашка). Жест же окоченевшей руки, хватающей окоченевшую щеку,
у  него  --  знак  наступающего  самоотчуждения  Голядкина   в   собственном
зеркальном подобии.
     Во  втором  томе  "Мертвых  душ" Гоголь дает иную, но также чрезвычайно
выразительную картину смеховой имитации у Чичикова:
     ""Ха, ха, ха, ха!" -- И туловище генерала стало  колебаться  от  смеха.
Плечи,  носившие  некогда  густые  эполеты,  тряслись, точно как бы носили и
поныне густые эполеты.
     Чичиков разрешился тоже междометием смеха, но, из уважения к  генералу,
пустил его на букву е: хе, хе, хе, хе, хе! И туловище его также стало
колебаться  от  смеха, хотя плечи и не тряслись, потому что не носили густых
эполет" (Гоголь 1953, т. 5: 300).
     Вновь мы имеем дело с конвульсиями,  имитируемыми  на  уровне  телесной
моторики.
     Такого  рода  поведение,  особенно  хорошо выраженное в ситуации смеха,
действующего "по законам  отражения",  то  есть  исключительно  миметически,
вызывает  вопрос:  что  оно  означает, каков смысл этого автоматизированного
миметизма? Что он,  используя  выражение  Эйхенбаума,  "воспроизводит"?  Для
Эйхенбаума  в  этой ситуации первичным был голосовой жест Гоголя. Недаром он
обращает внимание на богатое гоголевское интонирование во время чтения своих
произведений. Никто из  современников,  правда,  не  отмечал  в  гоголевском
чтении  гротескных ужимок и чичиковских антраша. Отмечались скорее простота,
содержательность  и  даже  торжественность  каждого  интонационного  нюанса.
Эйхенбаум,  например,  приводит  такую  характеристику  гоголевского чтения,
данную П. В. Анненковым:
     "Это было похоже на спокойное,  правильно-разлитое  вдохновение,  какое
порождается обыкновенно глубоким созерцанием предмета. Н. В. <...> продолжал
новый  период тем же голосом, проникнутым сосредоточенным чувством и мыслию"
(Эйхенбаум 1969: 309). Эйхенбаум отсылает к авторской интонации по  понятной
причине.  Если  принять  ее  за  генератор  миметических  процессов,  то  им
придается определенная содержательная глубина.  Поведение  героев,  телесный
жест, проступающий в тексте, отсылают в таком случае к
     34
     интонационному  богатству,  порождаемому  "сосредоточенным  чувством  и
мыслию". Эйхенбаум делает нечто подобное тому, что осуществляет сам  Гоголь,
противопоставляя  чистой  гротескной  конвульсии  высший юмор, пророческий и
меланхолический.
     Если же  принять,  как  я  к  тому  склоняюсь,  "бессмысленную",  чисто
телесную  конвульсию  за  первоимпульс  миметического  процесса, то ситуация
меняется. Впрочем, само  понятие  первоимпульса  становится  сомнительным  в
системе  зеркальных  повторений,  в которых инициатор миметического процесса
"отделяется" от себя самого.
     Для  того  чтобы  ответить  на  поставленный  вопрос,  следует  сказать
несколько  слов  о  смехе,  который  в рамках гоголевского комизма выполняет
основную миметическую функцию.
     Смех  организует  микрогруппу,  тесно  объединяющую  людей.  Люди,   не
включенные   в   группу   смеющихся,  чувствуют  себя  чужаками,  покуда  не