сдвиг  в  голосоведении.  Этот  сдвиг  (именно  странность  голоса  и  слов)
неожиданно  останавливают  молодого  человека,  который  замирает как
пронзенный, включая неподвижность в сюиту  движений.  И  далее  нравственное
перерождение  шутника  выражается  в  "странных"  жестах  -- молодой человек
закрывает себя рукой, содрогается.
     Перед нами все та же цепочка "конвульсий", но производимых механизмом с
нарушенным миметизмом. Подражание здесь  проходит  через  фазу  своего  рода
паралича, замирания. Конвульсии находятся в прямом соотношении с неподвижным
телом нравственного "мастера".
     При  этом  вся цепочка морального перерождения проходит помимо сознания
молодого человека (ср. с кантовским замечанием о мысли, "которая в  сущности
ничего  не представляет"). Одно за другим тела вздрагивают, останавливаются,
меняют свою механику.  Нравственное  перерождение,  описанное  в  "гуманном"
месте,  поэтому  может  быть  представлено  именно  как цепочка неадекватных
реакций, как миметизм с нарушенной непосредственностью.  Так  осуществляется
"высшее"  миметическое  постижение  "правды",  когда  "всякий  наипростейший
человек уже способен отвечать в такт".
     30
     2. Смеховой миметизм
     Казалось  бы,  "гуманное  место"  с  его  моралистическим   пафосом   и
нарушенным  миметизмом  противоположно  фарсовому, примитивно смеховому типу
поведения. В действительности эта противоположность  отнюдь  не  безусловна.
Несмотря на многократно декларированное неприятие фарса, Гоголь, однако, был
весьма   чувствителен  к  "конвульсиям  и  карикатурным  гримасам  природы".
Владимир  Набоков,   например,   придавал   особое   значение   гоголевскому
утверждению,  "что  самое  забавное  зрелище, какое ему пришлось видеть, это
судорожные скачки кота  по  раскаленной  крыше  горящего  дома..."  (Набоков
1987:176).
     Эта  садистическая  комедия  конвульсий  была знакома Гоголю с детства,
поскольку в соседнем с отцовским поместье Дмитрия  Прокофьевича  Трощинского
(бывшего  министра  юстиции) среди прочих развлечений (заводилой которых был
Василий  Афанасьевич  Гоголь)  особым  успехом  пользовались  "проказы"  над
умопомешанным священником отцом Варфоломеем:
     "Он  был  главной  мишенью  для  насмешек  и издевательства, а иногда и
побоев со стороны не знавшей  удержу  толпы.  Этого  мало:  была  изобретена
особая,  часто  повторявшаяся  потеха,  состоявшая  в  том,  что бороду шуту
припечатывали сургучем к столу и заставляли его, делая разные  телодвижения,
выдергивать ее по волоску" (Вересаев 1990:34).
     Такого рода "потехи" -- чистая комедия конвульсий, в которой нет ничего
смешного,  кроме  нелепых  телодвижений.  Но  сама непредсказуемая нелепость
таких  движений  отчасти  (хотя  бы  чисто  формально)  сходна  с   телесной
хореографией  "гуманного  места",  хотя  существо  ее,  конечно, принадлежит
"низменному", примитивно-миметическому.
     Показательно, что Гоголь превращает Чичикова в генератора  такого  рода
примитивного  (в том числе и смехового) миметизма. Перед балом в городе N он
упражняется перед зеркалом:
     "Целый час был посвящен только на одно рассматривание лица  в  зеркале.
Пробовалось  сообщить ему множество разных выражений: то важное и степенное,
то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без  улыбки;
отпущено  было  в зеркало несколько поклонов в сопровождении неясных звуков,