Потом  он нарвал травки, соорудил себе ложе, лег, закинув руки  за
голову   и,   наблюдая  за  курсирующим  светилом,   забормотал   в
мироздание:
 —  Конечно, мы несколько поторопились, не без этого. Не стоило так
уж  упираться… Вот и не выдержало…, — он даже усмехнулся. — Грохоту
и шуму было — словно я родился!
 А  Папаша  слышал все это, наблюдая через дырочку в  шляпе.  Он  в
шляпе специально проковырял дырочку. Раньше нужды не было, а теперь
вот — проковырял!
 Юнец  приподнялся на локте и огляделся. Огляделся  совсем  заново.
Потрогал  травку и похлопал ладонью по острову. Долго  рассматривал
Папашу. Папаша ухмылялся под шляпой, утешаясь видом в дырочку!
 А   потом  они  оба:  Юнец  встал,  а  Папаша  приподнял  шляпу  —
посмотрели в глаза друг другу.
 — Надо наводить порядок, — сказал Юнец.
 — То-то же, — сказал Папаша.
 — Ведь это же эгоизм.
 — Еще бы! В самую точку!
 —  И  не  один год пройдет, пока мы покончим с ним, —  вынес  Юнец
приговор.
 Ночью,   при  свете  безмятежного  полнолуния,  Папаша  грузил   в
надувную  лодку  (у  него  в хозяйстве все  было  продумано)  запас
харчей,  инструмент и прочий скарб, необходимый  обживающему  новые
места.
 —  В сущности, жизнь есть бегство, — философствовал он при этом. —
Чего ж тут непонятного? Непонятно вот что. Почему бегут не те, кому
бы следовало, а?
 Он  оглядел  островок. На том краю его, что ближе  к  восходу,  на
охапке  травы,  при  свете уже тревожного  полнолуния,  сквозь  сон
бормотал Юнец свои невнятные угрозы.
 — Слагаю корону, — сказал Папаша.
 И по тихой тяжелой ночной воде отчалил без всплесков ( опыт!).
 А  Юнец  проснулся  от  одиночества. В  бунгало-хранилище,  славно
потрепанном  многолетним храпом Папаши, он обнаружил  еще  изрядный
запас  съестного.  Кресло стояло на своем месте, храня  на  сиденье
шляпу  и  трубку  для нового владельца. Оставалось  сесть  лицом  к
натуральному закату, закурить, надвинуть шляпу на глаза и  подумать
о том, что солнце…
 И еще ни слова (заметьте!) не было сказано о женщине.
 
СЕРАФИМА
 Левитировал.  Невысоко.  С  полметра над  плитами  двора.  Потому,
наверное,  не  удивлялись. Не обращали внимания и  на  мою  мантию,
которая тащилась длинным, за все цепляющимся хвостом, и самого меня
приводила в трепет. Их же не трогало ничего.
 С  досады поднялся выше, хоть и побаивался всегда высоты. И тут же
зацепил  проклятой  мантией  люстру  —  расфуфыренную,  с  пыльными
зелеными   круглыми   плафонами.   Диковинными   звонкими   плодами
покатились  они  по  ступеням на камни княжеского  двора.  Уж  было
cpnunrs и шуму! Но и тогда никто не явился полюбопытствовать.