ВОД ВЕЛИКИХ ПОСРЕДИ
 Он  принадлежал к числу тех счастливчиков, что еще могли позволить
себе потребление натуральных продуктов. И как раз в то самое время,
когда  все уже поняли, что не худо бы остановиться. Остановиться  и
подумать — что же лучше: прошлое или будущее? Во как стоял  вопрос!
И  все  это  прекрасно понимали. Но как в автомобиле с испорченными
тормозами  дело  было. То есть, можно и понимать, и  иметь  желание
остановиться,  да  только вот поди ж ты… В  общем,  будущее  и  тут
оказалось  сильнее всех в перетягивании каната.  Они,  значит,  все
понимали, а оно тянуло их к себе и тянуло. Со всем их пониманием!
 Ну  а  он  отсиживался в укромном уголку. Сознательно отсиживался,
никого из себя не строя. И лопал натуральные продукты. Правда,  уже
консервированные, но все еще в собственном соку. И по тем  временам
было это ох как не мало.
 Прибой  у  берегов  его  острова был тих и ласков  —  какой  смысл
бесноваться  Океану  у такого крохотного клочка  суши?  Надо  же  и
Океану  где-то  отдохнуть.  А солнце,  запущенное  на  востоке,  со
свистом  проносилось над островом, не вникая в его убогую жизнь.  И
ухалось в воду за ровным, линеечным горизонтом.
 По  вечерам, натрескавшись натуральных продуктов и справив  нужды,
он  садился в любимое (поскольку единственное) кресло-качалку лицом
к  натуральному  закату, сдвигал шляпу на лоб так,  чтобы  поля  ее
упирались  в  черенок уже раскуренной трубки, и начинал размышлять.
Вот  над  чем:  как-то  так случилось, что во  все  времена  солнце
воспринималось как… солнце ( не смейтесь!). И отличие одной  теории
от другой заключалось лишь в стремлении гонять его вокруг Земли или
наоборот.  А между тем, можно было бы подумать ( он же подумал!)  и
над тем, что солнце — это дыра в нашем холодном синюшном мире. А уж
сквозь дыру и виден мир вечно золотой от тепла и благодати. И мысль
эта грела его больше, нежели диск, уходящий за море.
 — Папаша, — окликнули его. — Папаша!
 Голос  был  молодой,  а  тон — дерзкий. И Папаша  (  черт  с  ним,
согласен на прозвище!) открыл глаза и передвинул шляпу указательным
пальцем  правой руки на затылок, против движения солнца.  И  увидел
одного  из  тех  (чтоб им!) молодых и шустрых, которые  как  раз  и
подталкивали, суетясь и надсаживаясь, прошлое в будущее, хоть оно в
этом и не нуждалось.
 —  Папаша!  —  сказал  он,  наполнив  жизнь  окружающую  тоской  и
безумием. — В то время, как…
 —  Я  давно  не читал газет, — сказал Папаша, — и отвык  от  таких
оборотов. Так что ближе к делу.
 — Да вы что! — сказал юнец жестко. — Сидите тут, а все…
 Папаша сунул ему под нос банку с остатками ужина.
 — Попробуй. Потом дорасскажешь. Нам некуда торопиться.
 Юнец   не  глядя  хватанул  из  банки,  пожевал,  пытаясь   что-то
говорить,  судорожно  проглотил  ( не  почувствовав,  должно  быть,
вкуса).
 —  Именно об этом! Мы и хотим, чтобы у всех такое… Чтобы  у  всех!
Чтобы вкусно! Всем!