— Должно быть, фальшивил, братец, — рассудил Петров.
 А  вообще,  хорошее настроение никогда не покидало его. Даже  если
что-то  и  случалось, ему достаточно было призвать на помощь  каплю
воображения  или  негромко, почти про себя засвистеть  какой-нибудь
мотивчик. И все.
 —  А  и то сказать, — продолжил Петров, — о чем тут трубить?  Взял
бы  я тебя с собой в тайгу… Вот там, братец, совсем другое дело. Ну
совсем другое. Труби, сколько душа пожелает. Деревьев много, а  под
ними зверья и птицы пока не перевелось. Найдется и для твоих звуков
место.  И  никому  не  помешаешь. Больше того  —  станешь  пораньше
будить,  только спасибо скажут. Правда! И места у нас  —  краше  не
бывает.  Сам посуди: даже солнце оттуда восходит — это что,  шутки?
Правда,  —  сказал  Петров, понизив голос, — последнее  время  его,
солнце.  долго приходится уговаривать. Оно капризничает,  не  хочет
подниматься…  Не  совсем, признаюсь, приятное  зрелище…  Приходится
всем народом наваливаться. А так — все хорошо. Так что подумай, а я
пока — по делам.
 И  те оставшиеся от двухсот лет несколько сот метров, что отделяют
его от дочки, он проходит за какой-нибудь час, отвлекаясь на все  и
вся.
 Дверь  открывает  бывшая жена и спокойно,  словно  они  расстались
только вчера, говорит:
 — Привет. Заходи.
 Пока  Петров заходит, он вспоминает, что жена его никогда и ничему
не  удивлялась. Это всегда ставило Петрова в тупик. Жить  в  тупике
ему не нравилось. Поэтому они и разошлись. А не потому, скажем, что
был он жадный и злой, или пьяница.
 В прихожей, а потом в комнате настает для Петрова время дочки.
 Каждый  раз,  прежде,  чем обняться, они минут  пять  корчат  друг
другу рожи. Ничего себе, веселые рожи. Потом уже Петров говорит:
 — Ну здорово что ли, сосиска.
 — Сам сосиска, — не сдается пока Танек.
 — Это почему же я сосиска? — удивляется он.
 — А я почему? — изумлена она.
 —  Потому  что  ты маленькая, толстенькая и глупенькая,  —  сделав
жалостливое лицо, объясняет он.
 — А ты большой, худой и тоже, — отвечает она, делая шаг назад.
 — Что такое? — грозно вопрошает Петров, хмуря брови.
 И  дочка,  все  еще  маленькая, несмотря на  разлуки,  уже  готова
хохотать, кричать, бегать. Но в комнату из кухни заглядывает бывшая
жена и пресекает буйство.
 —  Значит так. Ты, любвеобильный папаша, и эта двуногая чума, пока
жарится картошка…
 Петров  в  этот  момент  видит перед собой  лишь  одноногую  чуму.
Вторая нога у “сосиски” поднята и еще не знает, бежать ей или нет.
 — … идете гулять, но не далеко, а то вас не докричишься.
 И  они идут. Прогулка, понятно, начинается с захода в магазин, где
безудержно закупается масса веселой чепухи. Затем они возвращаются,
нагруженные,  во двор, где Танек начинает возню в песке,  а  Петров
заманивает очередную мысль.