Александр Яковлев
ГОЛОСА НАД РЕКОЙ
ЛЕСНОЕ
 И  как  стукнуло ей шестнадцать лет, так ударилась она  в  рев,  и
рыдала  пять  лет  днем и ночью. Отец, крепкий  волосатый  мужичина
сорока лет, известный злодей-душегуб, мрачный разбойник, жалел  ее,
полусиротинушку — жену-то свою он давным-давно извел, сжил со свету
белого.
 —   Эка   дурища,  —  ворчал  Еремеич,  принимаясь  за  щи,  густо
сдобренные солью бесконечных дочерниных слез. — И на кой тебе  муж?
Да за ним так ли еще взвовешь, ежели мужик попадется правильный.
 —  Нет, батюшка, нет, родненький, — вспыхивала еще не выплаканными
до  конца  глазами Иринушка. — Я его жалеть все равно  буду.  Пусть
хоть какой…
 За  пять—то слезных лет такого ли батька натерпелся. И умолила его
дочка, затопила ему душу тоской-печалью невысказанной. Крякнул  он,
нахлобучил малахай, вскинул на одно могучее плечо дубинку верную, в
пятнах   да   расщепинах,  на  другое  —  мешок  пустой,  дерюжный,
объемистый. Да и отправился в засидку, на место привычное,  у  трех
дорог.  День  сидел, ночь коротал, без огня, без пищи, без  курева,
сердце ожесточая. А на другой день…
 …  как  стало клониться солнце красное, как запели птицы вечерние,
как  склонили  головки цветы лазоревые, так и  выехал  на  распутье
добрый молодец, на распутье, на судьбы решение.
 Приволок  его мужичок в избу-то, развязал мешок, любуйся, дескать,
доченька.  Посмотрела  на  добра молодца Иринушка,  да  от  радости
слезами и умылася.
 — Спасибо тебе, батюшка, — низко кланяется.
 Так и зажили втроем, да славно зажили. Не кручинился, не рвался  к
воле  добрый  молодец,  хоть и ехал по делам государственным.  Лишь
повесит, бывало голову, вздохнетЮ да снова взбодрится.
 —  Знать  судьба мне вас послала, — молвит Феденька,  —  а  ее  не
обойдешь, не облетаешь.
 Вот прошло так-то три годка. И в те поры все плакала Иринушка,  да
только уж от счастья неизбывного. Солоны щи ели батюшка да суженый.
Доставалось   молодухе  от  Феденьки  —  за   стряпню,   за   слезы
бесконечные. На четвертый на год пошли размолвки бранные, а к  тому
ж  и  Господь  не  дал  им сына, дитятки, не  порадовал  доченькой,
хозяюшкой.  А  как стукнуло ровно пять годков их совместной  жизни-
проживанию,  бросилась  Иринушка в ноги  папеньке,  да  взмолилась,
слезою умываючись.
 — Не губи, избавь меня, батюшка, от постылого мужа ненавистного.
 Ничего   не   сказал  отец-батюшка.  Только  крякнул,  мол,   было
говорено.  Нахлобучил  малахай, взял дубинку  верную,  взметнул  на
плечо   мешок  дерюжный,  объемистый,  Вот  пошел  мужик  к   месту
заветному,  отпустил  у  трех дорог добра  молодца.  Не  обидел  ни
взглядом, ни окриком. Лишь дубинкою взмахнул — лети, птаха вольная.
 Воротился  Еремеич  домой. А девка все рыдает. Да  пуще  прежнего.
Плюнул мужик, перекрестился. Рыдать теперь дочери до скончания веку
бабьего.