и о  великодушии  и  безграничном  благоразумии  их  губернатора,  дал  свое
согласие на капитуляцию, чрезвычайно благоприятную для провинции и  почетную
для Питера Стайвесанта.
   Оставалось  одно  -  чтобы  выработанные  условия  были  утверждены   и
подписаны рыцарственным Питером. Когда представители почтительно  явились  к
нему с этой целью, отважный  старый  воин  принял  их  с  самой  зловещей  и
свирепой любезностью. Он снял с себя военную  форму;  его  мускулистое  тело
было завернуто в старый индийский халат,  красный  шерстяной  ночной  колпак
затенял изборожденный морщинами лоб, трехдневная борода цвета перца с  солью
усиливала ужас, внушаемый его мрачным лицом. Трижды брал он в руку маленький
огрызок пера и пытался подписать омерзительный документ, трижды стискивал он
зубы и корчил ужаснейшую гримасу, словно к его губам поднесли отвратительную
смесь из ревеня, ипекакуаны  и  александрийского  листа;  наконец,  отбросив
перо, он схватил свою саблю с  бронзовым  эфесом  и,  рванув  ее  из  ножен,
поклялся святым Николаем, что скорее умрет, нежели покорится любой власти на
земле.
   Напрасны были все попытки  поколебать  это  отважное  решение;  угрозы,
увещания, брань ни к чему не привели. Целых два дня дом  доблестного  Питера
был осажден шумной  чернью,  и  целых  два  дня  он  хватался  за  оружие  и
упорствовал в благородном отказе утвердить капитуляцию. Так, подобно второму
Горацию Коклесу {3}, он одной только собственной  доблестью  отражал  натиск
неприятеля и защищал этот современный Рим.
   В конце концов народ, увидев, что шумная  настойчивость  вызывает  лишь
более решительное сопротивление, вспомнил о  скромном  средстве,  с  помощью
которого, быть может, удастся успокоить гордый гнев и  поколебать  решимость
губернатора.  И  вот,  торжественная   скорбная   процессия,   возглавляемая
бургомистрами и схепенами и  сопровождаемая  просвещенной  чернью,  медленно
движется к дому губернатора, неся злосчастную капитуляцию. Там  они  увидели
мужественного старого героя, который вытянулся во весь рост, как  великан  в
своем замке; двери были прочно забаррикадированы, а  он  в  полной  парадной
форме, с треуголкой на  голове,  непоколебимо  стоял  у  чердачного  окна  с
мушкетоном в руках.
   В этой грозной позе было нечто, что  поразило  страхом  и  преисполнило
восхищением даже низкую чернь. Шумная толпа, объятая самоунижением, не могла
не осудить свое недостойное поведение, когда  увидела  отважного,  но  всеми
покинутого  старого  губернатора,  не   оставляющего   своего   поста,   как
поклявшийся стоять насмерть солдат, и полностью готового защищать  до  конца
неблагодарный город. Однако новая волна народных опасений  вскоре  заглушила
укоры совести. Толпа  выстроилась  перед  домом,  и  все  в  почтительнейшем
смирении сняли шляпы. Один из бургомистров, из того распространенного  сорта
ораторов, которые, по замечанию старого  Саллюстия,  "скорей  болтливы,  чем
красноречивы", выступил вперед  и  обратился  к  губернатору  с  трехчасовой
речью; в ней он в самых патетических выражениях подробно описал  бедственное
положение провинции и заклинал Питера Стайвесанта, все время повторяя одни и
те же доводы и слова, подписать капитуляцию.
   Могучий  Питер  в  угрюмом  молчании  смотрел  на  него  из  маленького
чердачного окна; время от времени он окидывал взглядом стоявшую перед  домом
толпу, и гневная усмешка, похожая на оскал злого мастифа, то и дело набегала
на его суровое лицо. Но хотя он был человеком неустрашимой  храбрости,  хотя
сердце у него было такое же большое, как у быка, а голова  своей  твердостью