дикой стране,  среди  ведьм  и  скваттеров  восточных  колоний  и  великанов
Мэриленда. Под конец он сообщил им про полученное наглое требование о сдаче,
но в заключение речи поклялся защищать провинцию до тех пор, пока провидение
будет на его стороне и пока деревянная нога не откажется ему служить.  Чтобы
усилить впечатление от этой благородной фразы, он оглушительно ударил  своей
саблей плашмя по столу, что сильно воодушевило слушателей.
   Члены тайного совета, уже давно  привыкшие  к  повадкам  губернатора  и
вымуштрованные им, словно солдаты  великого  Фридриха  {4},  понимали,  1-го
высказывать свое мнение бесполезно, а потому закурили трубки и молча пускали
клубы  дыма,  как  подобает  толстым   и   рассудительным   советникам.   Но
бургомистры, на которых губернатор не  имел  такого  влияния,  рассматривали
себя как представителей державного народа и  к  тому  же  были  преисполнены
большой важности и  самодовольства,  почерпнутых  ими  в  знаменитых  школах
мудрости и нравственности - народных собраниях (некоторые из  них,  как  мне
говорили, были председателями этих собраний), - бургомистры не так-то  легко
удовлетворились. Они снова воспрянули духом, когда услышали,  что  появилась
возможность спастись от нависшей над ними смертельной опасности, избежав при
этом необходимости сражаться, и надменно заявили, что желают получить  копию
требования о капитуляции, чтобы  ознакомить  с  ним  собрание  всех  жителей
города.
   Такого наглого и мятежного заявления было бы достаточно, чтобы привести
в  негодование  даже  спокойного  Ван-Твиллера;  как  же  должно  было   оно
подействовать на великого Стайвесанта, который  был  не  только  голландцем,
губернатором и доблестным солдатом с деревянной ногой,  но  также  человеком
самого упрямого и вспыльчивого нрава. Он разразился такой  вспышкой  ярости,
по сравнению с которой знаменитый гнев Ахиллеса был просто детским капризом,
и поклялся, что никто из них не увидит ни строчки из послания англичан,  что
все они заслужили, чтобы их повесили, выпотрошили и разрезали на части,  ибо
они предательски осмелились усомниться в непогрешимости правительства; а что
касается их совета или содействия, то ему на них наплевать. Он  заявил,  что
трусливые муниципалитеты давно уже надоели ему и стали  поперек  дороги,  но
теперь бургомистры могут отправиться домой и улечься спать, как старухи, ибо
он решил защищать колонию сам, без их  помощи  и  без  помощи  тех,  кто  их
поддерживает! С этими словами он сунул  саблю  под  мышку,  надел  набекрень
шляпу и, опоясав чресла, покинул залу заседания; все расступались перед ним,
давая ему дорогу.
   Как только он ушел, храбрые бургомистры созвали народное собрание перед
ратушей, назначив председательствовать на нем некоего Дофуе Рурбака, пекаря,
прославившегося на всю страну своими пряниками и прежде при Вильяме  Упрямом
бывшего членом совета. Народ относился к нему с  большим  почтением,  считая
его чернокнижником, ибо он  первый  стал  печатать  на  новогодних  пряниках
таинственные изображения петуха и шлеи и других магических символов.
   Этот  великий  бургомистр,  все  еще  питавший  недоброжелательство   к
доблестному Стайвесанту из-за того, что был с позором выкинут из его тайного
совета, обратился к грубой толпе с  чрезвычайно  длинной  речью,  в  которой
рассказал о любезном предложении сдаться, о несогласии губернатора и об  его
отказе показать народу это предложение,  хотя  -  хорошо  зная  великодушие,
человеколюбие  и  снисходительность  британского  народа,  он  в   этом   не
сомневается - в нем содержались условия, не умаляющие достоинства  провинции
и весьма для нее выгодные.