произнес очень горячую речь на  шесть  с  половиной  часов,  высказавшись  в
пользу  создания  укреплений.  После  него  от  противной  стороны  выступил
мингер..., который с большой  ясностью  и  точностью  говорил  около  восьми
часов. Мингер... предложил поправку к закону, сводящуюся  к  тому,  чтобы  в
восьмой строчке заменить слова "двадцать  четыре  часа"  словом  "сутки";  в
поддержку своего предложения он высказал несколько замечаний, отнявших всего
три часа с четвертью. После него взял слово  мингер  Виндрур,  разразившийся
самой яркой, бурной, краткой,  изящной,  иронической,  доказательной  речью,
превосходившей все, что когда-либо  слетало  с  губ  Цицерона,  Демосфена  и
любого другого оратора древности или современности;  он  пробыл  на  трибуне
весь вчерашний день, а сегодня утром поднялся на нее для  продолжения,  и  в
момент, когда делается эта запись, дошел до середины второго раздела  своего
выступления, доведя уже членов совета до того, что они  задремали  вторично.
Мы сожалеем, - пишет в заключение достойный протоколист, - что непреодолимая
тяга нашего стенографа ко сну не даст нам возможности изложить сущность этой
поистине блестящей, хотя и пространной речи".
   Некоторые  современные  ученые  философы  предполагают,  что  внезапная
страсть  к  бесконечному  витийству,  столь  мало  совместимая   с   обычной
серьезностью и молчаливостью наших мудрых предков,  была  ими  заимствована,
вместе с различными другими варварскими склонностями, от их  диких  соседей,
которые  чрезвычайно  славились  _многоречивостью_  и  _кострами_  совета  и
никогда не начинали хоть сколько-нибудь  важного  дела  без  предварительных
обсуждений и ораторских излияний вождей и старейшин. Но каково бы ни было ее
происхождение, это, несомненно, жестокая и неприятная болезнь; она и  поныне
не искоренена из жизни государства и неизменно вспыхивает  во  всех  случаях
больших потрясений в форме опасных  и  докучливых  ветров  в  животе,  тяжко
поражающих, словно желудочными коликами, означенное государство.
   Итак, госпоже Мудрости (по какой-то  непостижимой  причуде  вдохновение
древних  изображало  ее  в  виде  женщины)   доставляло,   видимо,   злобное
удовольствие кружить голову важным и почтенным новоамстердамским советникам.
Старые   партии   квадратноголовых   и   плоскозадых,    почти    задушенные
геркулесовской рукой Питера Стайвесанта, теперь воспрянули, удесятерив  свои
силы. Чтобы довершить всеобщее смятение и замешательство, в  большом  совете
Новых  Нидерландов  воскресло,  служа   яблоком   раздора,   роковое   слово
_экономия_, которое, казалось, давно  умерло  и  было  похоронено  вместе  с
Вильямом  Упрямым.  Согласно  этому  здравому  правилу  политики   выбросить
двадцать тысяч гульденов на осуществление никуда не  годного  плана  обороны
считалось более целесообразным, нежели истратить тридцать тысяч на хороший и
надежный план, ибо провинция таким образом получала десять  тысяч  гульденов
чистой экономии.
   Но когда советники приступили к обсуждению  способа  обороны,  началась
словесная война, не поддающаяся никакому описанию. Так как члены  совета,  о
чем я уже говорил, разделились на две враждебные партии, то  в  рассмотрение
стоявших перед ним вопросов  они  ввели  изумительный  порядок.  Что  бы  ни
предложил квадратноголовый, весь клан плоскозадых возражал, так как,  будучи
настоящими  политиками,  они  считали  своей  первой  обязанностью  добиться
падения квадратноголовых, второй обязанностью -  возвыситься  самим  и  лишь
третьей обязанностью - сообразоваться с  благополучием  страны.  Таково,  по
крайней мере,  было  убеждение  самых  честных  членов  партии,  потому  что
основная ее масса третье соображение вовсе не принимала в расчет.