всеобщего  голосования,  постольку оно  не  затемнено  какими-либо
частными  группировками. Volontй gйnйrale равна у всех, и  свобода
каждого есть выявление не его специфичности, а его разумной  воли,
совершенно одинаковой у всех индивидов.
  За  XIX  век идеи равенства, свободы, народодержавия чрезвычайно
углубились. Свобода стала пониматься более конкретно, как хотя  бы
частичное выявление индивидуального своеобразия. Равенство - более
качественно,  не только, как формальное равенство,  но  и  как  до
известной  степени материальное равенство, равенство возможностей.
Народный  суверенитет стал толковаться не как  заранее  готовая  и
сложившаяся  народная воля, а как нечто заданное  и  искомое,  как
иррациональная  стихия, омывающая государственные органы,  которые
должны  быть  так  организованы, чтобы  быть  открытыми  для  всех
колебаний  народных  настроений,  отмечая  их  подобно  тому,  как
беспроволочный  телефон  волны  радия...  Мудрено  ли,   что   при
перемещении  всех  элементов, из которых слагался  демократический
синтез   в   конце  XVIII  века,  его  старые  формулы   перестали
удовлетворять?  Однако достаточно вспомнить,  что  демократическая
идеология  с  самого своего возникновения означала лишь  подвижное
paвновесие между тремя разными ингредиентами, чтобы это явление ни
b  малейшей  степени  не  в состоянии было смутить.  Изменились  и
усложнились конститутивные элементы - должна измениться и  формула
их  взаимного  равновесия.  Нужно ли  подчеркивать,  что  подобное
изменение,   подобные  поиски  нового  синтеза  углубленных   идей
свободы,  равенства, народодержавия сами по себе отнюдь  не  могут
рассматриваться  как  симптом  разложения,  а,  скорее,  наоборот,
выступают   как  симптом  жизнеспособности,  вящего  торжества   и
дальнейшего расцвета демократической идеологии...
  При  такой  постановке  вопроса само  собой  наметилось  отличие
сущности  демократии  от  форм  ее  исторического  воплощения.   В
отсутствии  этого  разграничения - одна из  основных  ошибок  всех
современных   рассуждений  о  демократии.  Ее   противники   очень
облегчают  себе задачу критики демократической идеологии,  выдавая
ее  интерпретацию  в  XVIII  веке  за  необходимое  и  единственно
возможное обнаружение ее сущности. Совершенно бесспорно, что Руссо
дал  чисто индивидуалистическое обоснование демократии и что в XIX
веке    реакция    против   индивидуализма   принимала    зачастую
антидемократическую форму (от Сен-Симона к Марксу и от Де Местра к
Гегелю  и  Шталю). Но весь вопрос именно в том и состоит, вытекает
ли  односторонний индивидуализм из самой сущности  демократической
идеологии или, напротив, он был только той исторической призмой, в
которой  она преломлялась, быть может, не без прямого  ущерба  для
некоторых из своих составных элементов.
  Критиковать  атомизм  и  индивидуализм  XVIII  века   значит   в
настоящее  время  ломиться в открытую дверь.  Существенен  вопрос,
можно  ли  делать за него ответственной демократию и действительно
ли преодоление индивидуализма равносильно преодолению демократии.
  II
  Для   ответа   на   эти   вопросы  необходимо   проанализировать
эйдетическую сущность тех элементов, подвижное paвновесие  которых