покачал головой:
     - Вот в чем сила духов. Они явно высказались против вас. Удастся ли вам
преодолеть их влияние... Это уже не простое тело петуха, а священное.
     Когда мы остались одни, Богдан нетерпеливо замахал руками:
     - С ума можно сойти! Ситуация из какой-то нелепой оперетты. Еще понятно
отношение к нам примитивных туземцев,  но почему такой образованный человек,
как Рамасо, хочет вытурить нас отсюда, - этого я понять не в состоянии.
     - Я тоже.
     - Здесь скрывается какая-то тайна.
     Призрачный  страж  в  виде  мертвого  петуха,  лежащий  перед  хижиной,
начинает действовать на нервы. Мы задумались, как организовать оборону.
     - А что, если бы этот прохвост воскрес! - замечаю я.
     Богдан удивленно смотрит на меня, не понимая, в чем дело.
     - Ну, просто сделать из него чучело. Символ против символа.
     Мой товарищ с энтузиазмом подхватывает эту идею и немедленно приступает
к ее реализации.  У Богдана страсть врожденного естествоиспытателя,  поэтому
он и поехал со мной на Мадагаскар.  Руки у него чудодейственные, и он проник
во все тайны препарирования шкурок.  Мы никогда не предполагали, что честную
способность его  рук  когда-нибудь  используем для  борьбы  с  божьим судом.
Богдан  достает  из  чемодана инструменты,  берет  мертвого петуха  и  после
часовой работы показывает,  клянусь,  самого что ни  на  есть живого петуха.
Грудь  гордо  выставлена,  в  стеклянных глазах сверкает воинственный блеск.
Петух ожил.
     Наступил полдень.  Я  прикрепил петуха проволокой к  забору около нашей
хижины, рядом с главной дорогой, чтобы все жители могли его видеть. Увидели.
Останавливаются, удивляются, рассуждают.
     Знают,  в чем дело. Знают, что вазаха набил птицу. Но логические доводы
для  них  не  так  важны.  Главное,  то,  что  непосредственно возбуждает их
фантазию, что говорит им само явление. А явление вполне понятное: птица была
мертва;  по воле духов валялся дохлый,  никудышный петух; и вот теперь стоит
как живой,  точно проснулся:  тело пружинит,  голова задрана, глаза блестят.
Чего доброго,  еще запоет.  А  может,  он  показывает чужую мощь,  неведомую
жителям долины? Деревня уже не так уверена в себе и в приговоре духов.
     В полдень адски палит солнце,  дороги опустели,  все живое спряталось в
тень.  Только петух остался на солнцепеке,  и это ему сильно повредило. Кожа
его стала быстро сохнуть и внутри что-то позорно испортилось.  Петух утратил
свою гордость и стал отчаянно плутоватым. Шея его кокетливо изогнулась. А во
втором часу дня она вдруг вытянулась и  затем согнулась в  дугу;  петух явно
паясничал.   Первые  же  прохожие,  выглянувшие  после  полудня,  не  смогли
удержаться от смеха.
     В  три  часа  петух взбесился:  он  вылупил в  толпу один пьяный глаз и
широко раскрыл клюв,  будто в  безумном и  дьявольском хохоте.  Это  уже  не
петух:  это  какой-то  повеса,  насмешник.  Он  смеется над всеми невидимыми
силами мира, глумится над всем святым, издевается своим раскрытым клювом над
всеми приговорами и отравленным рисом.  Он издевается над Мадагаскаром,  над
Европой.
     Он увлекает жителей деревни.  В Амбинанитело все дрожит от хохота. Люди
надрываются от смеха.  Смеются все коричневые, смеются двое белых. При таком
страшном порыве веселья и безумном замешательстве злой приговор божьего суда
бессилен,  сходит на нет.  Развеялись чары, которые должны были прогнать нас