половина людей говорит по-русски. Торговцы - по-арабски, а все остальные -
по-русски. Так на всех базарах мира: в это время дня или в последние часы
предпраздничной торговли - торговцы говорят по-итальянски, по-французски
или по-немецки, а покупателей понимаешь безо всякого перевода.
  Эту парочку я заметил еще на прошлой неделе: решительную шатенку с
оголенной сильной спиной и с ней рыхловатого мужчину лет тридцати
пяти-сорока. Мне показалось, что я его раньше, давно, где-то видел. Я
просто подошел и спросил. Оказалось, что они учились в Ленинграде. Мужчина
даже работал участковым терапевтом на том проспекте, на котором я раньше
жил. Но в годы, когда он там работал, нашего дома в конце Гражданского
проспекта еще не было, а севернее Муринского ручья стояла маленькая
православная церквушка, которую уже при мне снесли. Ему тоже не очень
нравилось в Израиле, и, пока жена выбирала второй арбуз, он успел шепнуть
мне, что очень скучает по общению, вообще поговорить не с кем, в жизни
никто интересного вопроса не задаст.
  Я походил еще несколько минут по овощному ряду, вспоминая, где я этого
терапевта мог видеть. Я поставил себе утром предел - покупать овощи не
дороже восьмидесяти шекелей кило. По восемьдесят были только баклажаны и
помидоры, но я побаивался, что не смогу их донести. Это он, конечно, точно
сказал, что никто никогда вопроса интересного не задаст. В этом смысле
Израиль очень похож на Эстонию: эстонцев вообще, кроме Эстонии, ничего
больше в жизни не интересует. Правда, в Иерусалиме делал сейчас
исследование один человек, который доказывал, что эстонцы - это евреи.
Одно из потерянных колен. Он делал это исследование, опираясь на сходство
некоторых слов, например, на эстонском "мама" - "эма", а на иврите "мама"
- "има" и еще других слов. Я довольно долго жил в Эстонии, и одну вещь об
Эстонии я могу сказать с полной уверенностью: эстонцы - это не евреи.
Вспомнил.
  Я оглянулся на лоток с арбузами - там уже никого не было. Ни в какой
поликлинике на Гжатской я его не видел, и во втором медицинском институте
я тоже бывал в другие годы, - а мы с ним учились в Таллине в одной школе.
И звали его Мироном. Большой толстогубый мальчик сидел на всех переменках
на подоконнике, и его дразнили евреем. Я только не мог вспомнить, в
двадцать третьей или в шестой школе это все происходило. Я быстро обошел
базар, но ни Мирона, ни женщины с сильной спиной на базаре не было.
  Я зашел по дороге за почтой в хостель и спросил там старух, не знает ли
кто-нибудь из них курчавого русского терапевта. Когда мне сказали, что
есть "Мирон из Таллина", - я почувствовал себя именинником и сильно
растрогался. Смешной большегубый человек Мирон! Как будто в одном Израиле
люди не задают вопросов! Во всем мире люди не задают вопросов, во всяком
случае о России им ничего не интересно знать.
  Но на свете была одна страна, в которой люди были почти как мы и
спрашивали иногда о России и даже о Ленинграде. В этой стране, в городе
Риме, жила женщина, от которой я ждал письма. И ждал, что она нас отсюда
вытащит. В хостеле лежало письмо из Рима. Но это было не совсем то письмо,
которого я ждал. То есть письмо было от той женщины, но оно было какое-то
неискреннее и туманное. В конце она писала, что любит другого человека и
мне не стоит в Италию приезжать. Еще было какое-то стихотворение, которое
я вовсе читать не стал, а побежал по пляжу в наш лагерь и отдал письмо
Таньке. Я в такие критические минуты перестаю понимать, что мне люди