самого детства звали ее Джеммой, иначе говоря, "Жемчужиной". И  конечно  же,
графиня  была  не  права,  когда  в  доказательство  древности  своего  рода
ссылалась лишь на подпись Карла V, ибо тонкий, гибкий стан изобличал  в  ней
ионянку, черные, бархатистые  глаза  -  дочь  арабов,  а  бело-розовый  цвет
лица  -  уроженку  Галлии.  Она  могла  считать  с  одинаковым  правом,  что
происходит от  афинского  архонта,  от  сарацинского  эмира  и  нормандского
капитана; такие красавицы встречаются прежде всего  в  Сицилии,  а  затем  в
единственном городе на свете, в Арле,  где  то  же  смешение  крови,  то  же
скрещение рас объединяет порой в  одной  женщине  эти  три  столь  различных
типа. Но вместо того  чтобы  прибегнуть  к  ухищрениям  кокетства,  как  она
собиралась это сделать поначалу, Джемма застыла у зеркала в порыве  наивного
восхищения: до того понравилась она себе в  этом  домашнем  убранстве;  так,
вероятно, взирает на  себя  цветок,  склонившийся  над  поверхностью  ручья;
однако в этом чувстве не было гордыни; она как бы возносила  хвалу  Господу,
создавшему такую красоту. Словом, она ничего не изменила в своей  внешности.
Да и какая прическа лучше выявила бы несравненную  прелесть  ее  волос,  чем
тот беспорядок, при котором они свободно рассыпались по плечам? Какая  кисть
могла бы  прибавить  что-либо  к  безукоризненному  рисунку  ее  шелковистых
бровей? Какая помада посмела бы соперничать  с  цветом  ее  коралловых  губ,
сочных, словно плод граната? И, как мы уже говорили, она  вперила  взгляд  в
зеркало  с  единственным  желанием  полюбоваться   собой,   но   мало-помалу
погрузилась в упоительные, восторженные мечты, ибо одновременно с  ее  лицом
зеркало, стоявшее у раскрытого окна, отражало небо, которое служило  как  бы
фоном ее ангельской головки; и, наслаждаясь неясным и безграничным  чувством
счастья, Джемма без повода, без  цели  считала  в  зеркале  звезды,  которые
зажигались одна за другой, и вспоминала их названия по мере  того,  как  они
появлялись в эфире.  Вдруг  ей  показалось,  что  какая-то  тень  загородила
звезды и позади нее возникло чье-то лицо; она поспешно  обернулась:  в  окне
стоял незнакомый мужчина. Джемма вскочила  на  ноги  и  открыла  рот,  чтобы
закричать, но  неизвестный  спрыгнул  на  пол  и,  сложив  с  мольбой  руки,
проговорил:
     - Во имя неба, никого не зовите, сударыня. Клянусь честью,  вам  нечего
опасаться: я не хочу вам зла!..


II

     Джемма упала в кресло, и вслед за появлением незнакомца и  его  словами
наступило молчание, во время которого она успела бросить быстрый,  боязливый
взгляд на незванного гостя, который проник  в  ее  спальню  столь  странным,
непозволительным способом.
     Это  был  молодой  человек  лет  двадцати  пяти   -   двадцати   шести,
по-видимому, простолюдин: на нем была калабрийская шляпа с  широкой  лентой,
спускавшейся на плечо, бархатная куртка с серебряными пуговицами и такие  же
штаны; его  стан  стягивал  красный  шелковый  пояс  с  зеленой  вышивкой  и
бахромой - такие пояса изготавливают в Мессине, которая позаимствовала их  у
стран Леванта. Кожаные ботинки и гетры дополняли этот костюм  истого  жителя
гор, костюм, не лишенный изящества и как  бы  созданный,  чтобы  подчеркнуть
стройность того, кто его носил. Лицо незнакомца поражало  суровой  красотой:
резкие черты  южанина,  смелый,  гордый  взгляд,  черные  волосы  и  борода,