изгородью из гранатников и индийских смоковниц, которыми провидение  одарило
Сицилию, чтобы утолять, словно манной небесной, голод и  жажду  бедняков.  К
этой эспланаде вела дорога, обсаженная  алоэ,  чьи  огромные  цветы  кажутся
издали пиками арабских всадников, а стебли содержат волокна,  более  прочные
и блестящие, нежели волокна льна и конопли; с юга вид был ограничен  дворцом
и возвышающейся над ним горной цепью, той самой, что  делит  остров  на  три
части, зато на западе, севере и  востоке  взору  трижды  являлось  волшебное
море  Сицилии,  которое  можно  принять  за  три  различных  моря  благодаря
своеобразной окраске каждого  из  них;  в  самом  деле,  из-за  игры  света,
вызванной   лучами   заходящего   солнца,   море   за    Палермо    казалось
небесно-голубым, возле острова  Женщин  -  серебряным,  тогда  как  о  скалы
Сен-Вито разбивались волны из жидкого золота.
     Во время десерта, когда веселье было в  полном  разгаре,  двери  дворца
отворились, и Джемма под руку  с  князем,  предшествуемая  двумя  лакеями  с
факелами в руках и  сопровождаемая  толпою  слуг,  спустились  по  мраморной
лестнице на эспланаду. Крестьяне хотели было встать, но князь  поднял  руку,
прося их не беспокоиться. Они с Джеммой обошли все застолье  и  остановились
за спиной молодоженов. Слуга принес золотой  бокал,  Наэтано  налил  в  него
сиракузского вина, тот же слуга подал бокал Джемме, Джемма пожелала  счастья
новобрачным, пригубила вино и передала бокал  князю,  который,  осушив  его,
высыпал в пустой бокал целый кошелек унцийэто был  его  свадебный  подарок;  в  ту  же  минуту  раздались  крики:  "Да
здравствует князь де Карини!  Да  здравствует  графиня  де  Кастель-Нуово!";
словно по мановению волшебной палочки, по всей эспланаде  зажглись  огни,  и
знатные посетители удалились, промелькнув как сказочное  видение  и  оставив
после себя много света и радости.
     ______________
     
     Едва они успели вернуться со своей свитой в замок, как раздались  звуки
музыки; молодежь встала из-за стола и поспешила на площадку,  приготовленную
для танцев. Согласно  обычаю,  Гаэтано  должен  был  открыть  бал  со  своей
молодой женой, он уже собрался подойти к ней, когда  на  дороге,  обсаженной
алоэ, появился новый гость -  это  был  Паскаль  Бруно  в  том  калабрийском
костюме, который мы  подробно  описали  выше;  только  из-за  пояса  у  него
торчали пистолеты и  кинжал,  а  куртка,  накинутая  на  правое  плечо,  как
гусарский ментик,  позволяла  видеть  окровавленный  рукав  рубашки.  Тереза
первая заметила Паскаля, она вскрикнула и, в ужасе устремив  на  него  взор,
застыла  на  месте  бледная,  трепещущая,  словно  увидела  привидение.  Все
взглянули на новоприбывшего,  и  толпа  приглашенных  замерла,  неподвижная,
безгласная, чувствуя, что надвигается нечто страшное. Паскаль Бруно  подошел
прямо к Терезе и, скрестив руки, пристально взглянул на нее.
     - Это вы, Паскаль? - прошептала Тереза.
     - Да, я, - хрипло ответил Бруно. - Я узнал в Баузо, где  напрасно  ждал
вас, что вы собираетесь выйти замуж в Карини.  Надеюсь,  я  прибыл  вовремя,
чтобы сплясать с вами первую тарантеллу.
     - Это  право  принадлежит  мужу,  -  прервал  его  Гаэтано,  подходя  к
Паскалю.
     - Нет, любовнику, - возразил он.
     - Тереза - моя жена! - воскликнул Гаэтано, протягивая к ней руку.