будет приносить ему доход.
   К несчастью, доходные дома не  всегда  легко  сдаются,  а  образ  жизни
молодого архитектора - пара  лошадей  в  конюшне  (одна  упряжная,  другая
верховая), клуб, светские обязанности и сильная задержка платежей -  лишал
его возможности выжидать. К тому же старик Астье  неожиданно  заявил,  что
впредь ничего не будет давать Полю, и старания матери что-либо сделать или
сказать в  защиту  нежно  любимого  сына  наталкивались  на  непоколебимое
решение, на упорное сопротивление ее  воле,  которой  прежде  все  в  доме
подчинялось. С тех пор завязалась непрекращавшаяся борьба:  мать  хитрила,
плутовала в расходах, как нерадивый управляющий, лишь  бы  не  отказать  в
деньгах сыну. Леонар же, подозревая ее и защищая свои  интересы,  проверял
каждый  счет.  В  этих  унизительных  столкновениях  жена,  будучи   более
утонченной натурой, сдавалась первая, и только мысль, что Поль доведен  до
крайности, заставила ее решиться на новую попытку.
   Войдя в столовую, длинную, унылую  комнату,  куда  свет  едва  проникал
сквозь узкие высокие окна, к которым вели две ступеньки (до того  как  они
сюда переехали, здесь помещалась трапезная для духовных особ), г-жа  Астье
застала своего мужа за столом; он, видимо,  был  чем-то  озабочен  и  даже
рассержен. Обычно за едой  мэтру  не  изменяли  благодушное  настроение  и
аппетит, и его крепким, как у горной собаки, зубам не могли  противостоять
ни черствый хлеб, ни жесткое мясо, ни невзгоды, которыми приправлен каждый
день нашей жизни.
   "Должно быть, из-за Тейседра", - подумала г-жа Астье и, шурша  платьем,
надетым для приема, села на  свое  место,  несколько  удивленная,  что  не
слышит от мужа комплиментов своему наряду - в сущности, весьма жалкому,  -
которыми он неизменно встречал  ее  по  средам.  Рассчитывая,  что  дурное
настроение мэтра рассеется с первым же  глотком,  она  выжидала,  готовясь
начать атаку. Но Леонар, хотя и уплетал все, что ему подавали,  распалялся
все больше: и вино отзывало пробкой, и биточки подгорели.
   - Все это потому,  что  господин  Фаж  надул  вас  сегодня!  -  сердито
крикнула Корантина из кухни, расположенной рядом, выставив свое лоснящееся
рябое лицо в окошечко, проделанное  в  стене,  через  которое  во  времена
трапезной подавались кушанья. Когда оконце с  шумом  захлопнулось,  Леонар
Астье пробормотал:
   - Экая грубиянка!
   В сущности, он был чрезвычайно смущен упоминанием имени Фажа при  жене.
И, без сомнения, в другое время  г-жа  Астье  не  преминула  бы  заметить:
"Ага!..  Опять  этот  Фаж...  Опять  ваш  переплетчик..."  -  после   чего
последовала бы семейная сцена, на которую и рассчитывала Корантина, бросая
свою ехидную фразу. Но сегодня нельзя  было  сердить  мэтра,  -  напротив,
следовало умело подготовить  почву,  чтобы  добиться  своей  цели;  нужно,
например, завести с  ним  разговор  о  здоровье  Луазильона,  непременного
секретаря Академии, дни которого сочтены. Пост  Луазильона,  его  казенная
квартира должны были перейти к Леонару Астье,  как  бы  в  компенсацию  за
утраченную им должность, и хотя он  сочувствовал  умирающему  собрату,  но
надежда на хорошее жалованье, просторное и  удобное  помещение  и  на  ряд
других преимуществ связывала эту близкую кончину с весьма приятными видами
на  будущее,  которые  Леонар,  быть  может,  не  без  некоторого  чувства
неловкости, простодушно обсуждал в семейном кругу. Так нет же! И эта  тема
сегодня не отвлекла его от мрачных мыслей.