квартире Тейседром, у входной двери зазвенел колокольчик.
   - Это вы, Фаж? - спросил ученый своим глубоким, звучным басом.
   - Нет, гошподин Аштье. Это ваш шынок.
   Двери по средам открывал полотер, потому что Корантина одевала барыню.
   - Как поживает мэтр?  -  крикнул  Поль  Астье,  направляясь  в  комнату
матери.
   Академик ничего не ответил. Его всегда задевало  ироническое  обращение
сына, называвшего его "мэтр, дорогой мэтр", как  бы  в  насмешку  над  тем
почетным званием, которым его обычно величали.
   - Пусть господин Фаж подымется ко мне, как только он придет,  -  сказал
ученый, не обращаясь непосредственно к полотеру.
   - Ладно, гошподин Аштье...
   И дом снова стал сотрясаться от грохота.
   - Здравствуй, мама!
   - Ах, это ты, Поль!.. Войди же!.. Осторожно с оборками, Корантина.
   Госпожа Астье надевала юбку перед зеркалом. Это была высокая,  стройная
женщина, еще довольно красивая, несмотря на сухую кожу и  поблекшее  лицо.
Не меняя положения, она подставила сыну напудренную  щеку,  к  которой  он
едва прикоснулся остроконечной белокурой бородкой: оба они были не склонны
к сердечным излияниям.
   - Молодой барин завтракать останется?  -  спросила  Корантина,  толстая
крестьянка с  лоснящимся  рябым  лицом,  которая,  сидя  на  ковре,  точно
пастушка на лугу, подшивала подол черной поношенной  юбки  своей  госпожи.
Тон, каким это было сказано, и сама поза  Корантины,  исполнявшей  в  доме
различные обязанности за более чем  скромное  вознаграждение,  говорили  о
том, что она чувствует себя здесь своим человеком.
   Нет, Поль не останется завтракать. Он  спешит.  Внизу  у  подъезда  его
кабриолет, он заехал, чтобы сказать два слова матери.
   - Твой новый английский кабриолет?.. Посмотрим!..
   Госпожа Астье подошла к открытому окну и слегка раздвинула  жалюзи,  на
которых  полосами  играло  яркое  майское  солнце,  раздвинула   как   раз
настолько, чтобы рассмотреть щегольской легкий экипаж, сверкавший новизной
кожи и лакированным деревом, и лакея в ливрее с иголочки,  державшего  под
уздцы лошадь.
   - Ах, сударыня, вот прелесть-то!.. - прошептала Корантина, тоже глядя в
окно. - Ну до чего в нем хорош, наверно, ваш сынок!
   Мать сияла. В домах напротив открывались окна. Прохожие останавливались
около экипажа, появление которого  взбудоражило  всю  эту  часть  Бонской.
Отослав служанку, г-жа Астье села на край кушетки и сама принялась  чинить
юбку, ожидая, что скажет сын; она  уже  догадывалась,  в  чем  дело,  хотя
казалась всецело поглощенной своей  работой.  Поль  Астье,  откинувшись  в
кресле, тоже молчал, играя веером из слоновой  кости,  старой  безделушкой
матери, знакомой ему чуть ли не со дня рождения. Глядя на мать и на  сына,
нельзя было не поразиться их сходству: одинаково смуглая  кожа  креолов  с
едва проступающим румянцем, та  же  гибкость  стана,  серые  непроницаемые
глаза и в обоих лицах едва уловимый изъян -  тонкий,  слегка  искривленный
нос, придающий лицу хитрое и насмешливое выражение,  что-то  не  внушающее
доверия. Они молчали, следя друг за другом, напряженно  выжидая,  а  щетка
Тейседра грохотала вдали.
   - Недурно... - заметил Поль.