Известно, с каким благородным  бескорыстием  Леонар  Астье,  призванный
своим другом и коллегой г-ном Тьером к исполнению обязанностей архивариуса
министерства иностранных дел, через несколько лет (в 1878 г.) отказался от
этой должности, не желая подчинять свое перо  и  беспристрастное  суждение
историка требованиям современных правителей. Но  и  лишенный  дорогих  его
сердцу архивов, писатель сумел использовать свои досуги.  В  течение  двух
лет он выпустил три последних тома своего фундаментального труда и готовит
к печати монографию "Новое о Галилее" на  основании  весьма  любопытных  и
доселе не опубликованных документов. Все произведения Астье-Рею  находятся
в продаже у Пти-Секара, книгопродавца Академии".


   Поскольку  издатель  "Словаря  знаменитостей"   предоставляет   каждому
заинтересованному лицу самому рассказать о себе, полная достоверность этих
биографических данных не подлежит ни малейшему сомнению. Но для чего  было
писать, что Леонар Астье-Рею сам отказался от должности архивариуса, когда
решительно всем известно, что его  сместили,  рассчитали,  как  лакея,  за
опрометчивую фразу, случайно вырвавшуюся у этого историка Орлеанского дома
(том V, с.327): "Тогда, как и в настоящее время, Францию захлестнула волна
демагогии..."
   И куда только может завести метафора! Оклад в двенадцать тысяч франков,
квартира на  набережной  Орсе,  отопление,  освещение,  не  говоря  уже  о
богатейшей сокровищнице исторических документов, где зародились его книги,
- все это унесла за собой "волна демагогии", его волна! Несчастный  ученый
был безутешен. Даже по прошествии двух лет сожаление о былом благополучии,
о почестях, связанных с утраченной должностью,  все  так  же  терзало  его
душу, особенно остро в некоторые дни недели, в некоторые  числа  месяца  и
главным образом в дни Гейседра.
   Тейседр был просто-напросто полотер. С незапамятных времен являлся он в
дом по средам, и в тот же день после обеда г-жа Астье принимала  гостей  в
рабочем кабинете мужа, единственной приличной комнате во всей квартире  на
четвертом этаже дома по Бонской  улице  -  некогда  роскошных,  но  крайне
неудобных апартаментах с высокими потолками. Можно себе представить, какое
беспокойство причиняли  эти  среды  знаменитому  историку,  повторяясь  из
недели в неделю и отрывая его от кропотливой, строго  размеренной  работы.
Он возненавидел полотера,  своего  земляка,  с  желтым  лицом,  жестким  и
плоским, под  стать  его  кругу  воска,  -  этого  Тейседра,  который  под
предлогом, что он из Риома, тогда как "гошподин Аштье вшего  иш  Шованья",
толкал без всякого почтения тяжелый стол, заваленный тетрадями,  заметками
и докладами, и гонял ученого мужа из  комнаты  в  комнату,  заставляя  его
забираться на антресоли, надстроенные над кабинетом, где, несмотря на свой
небольшой рост, Астье принужден был сохранять  сидячее  положение.  В  эту
каморку, все убранство которой состояло из ветхого, обитого штофом кресла,
старого ломберного стола и шкафчика для дел, свет проникал со двора  через
верхнюю часть  большого  сводчатого  окна  в  кабинете  ученого.  В  стене
получалось нечто вроде двери, какие бывают в  оранжереях,  -  низенькой  и
застекленной,  сквозь  которую  был  виден  с  головы  до   ног   историк,
согнувшийся в три погибели над работой,  точно  кардинал  Ла-Балю  (своей клетке. Здесь сидел он однажды утром, не отрывая  глаз  от  какой-то
старой, неразборчивой рукописи, как вдруг, заглушая грохот, производимый в