которой лежал огромный кусок овернского сыра, и умолк.
   Госпоже  Астье  было  хорошо  знакомо   это   упорное   молчание,   это
сопротивление мягкого тюка хлопка, как только речь заходила о деньгах,  но
на этот раз она дала себе слово добиться от него ответа.
   - Ах, вы ощетинились?.. Знаем, что это  значит,  когда  вы  топорщитесь
ежом... Нет денег, не так ли? Совсем, совсем нет?
   Спина горбилась все больше и больше.
   - Однако для Фажа у вас деньги находятся...
   Леонар Астье вздрогнул, выпрямился и с  тревогой  взглянул  на  жену...
Деньги... у него... для Фажа!
   - Я  думаю,  недешево  обходятся  ваши  переплеты,  -  продолжала  она,
довольная тем, что сломила его  молчаливое  сопротивление.  -  Скажите  на
милость, для чего они нужны! Для каких-то бумажонок!
   Он успокоился. Очевидно, она ничего не знала и пускала  стрелы  наугад,
но слово "бумажонки" задело его за живое: ведь это автографы,  не  имеющие
себе равных, письма за подписью Ришелье, Кольбера (Паскаля, редкости,  приобретенные  за  понюшку  табаку  и  стоившие  целое
состояние.
   - Да, сударыня, состояние!
   Он горячился,  приводил  цифры,  перечислял  предложения,  которые  ему
делали. Бос, знаменитый Бос с улицы Аббатства - он-то уж кое-что смыслит в
таких делах, - готов уплатить двадцать тысяч франков за три  документа  из
его коллекции, за три письма Карла V к Франсуа Рабле.
   - Бумажонки!.. Нечего сказать, бумажонки!
   Госпожа Астье слушала его с изумлением. Правда, ей было  известно,  что
уже два-три  года  Леонар  собирает  старинные  документы.  Случалось,  он
рассказывал ей о своих находках, но она  пропускала  это  мимо  ушей,  как
женщина, которая изо дня в день в течение тридцати лет слышит все  тот  же
надоевший ей мужской голос, но никогда ей и в голову  не  могло  прийти...
Двадцать тысяч франков за три документа!.. Почему же он не соглашается?
   Старик вспыхнул, как порох:
   - Продать письма Карла Пятого!.. Никогда!.. Хоть бы вы все  голодали  и
пошли по миру, я никогда этого не сделаю, слышите?
   Он  стучал  кулаком  по  столу,   бледный,   выпятив   губы,   озверев,
превратившись в маньяка; это был  какой-то  невиданный  доселе  Астье-Рею,
которого жена не знала. Так в минуты, когда внезапно разгораются  страсти,
в человеке проявляются черты, неведомые  даже  близким.  Впрочем,  тут  же
опомнившись и слегка конфузясь, академик пояснил, что без этих  документов
он не может обойтись в своей работе, в особенности теперь, когда он  лишен
архивов министерства иностранных дел. Продать  эти  материалы  значило  бы
перестать писать! Наоборот, он подумывает о том, чтобы еще увеличить  свою
коллекцию. В заключение  горькая  и  трагическая  нота  прозвучала  в  его
голосе,  в  котором  слышалась   вся   скорбь,   все   разочарование   его
незадачливого отцовства:
   - После меня мой сын может продать все, что  ему  вздумается.  Он  ведь
мечтает только о богатстве, и я могу вас заверить, что он будет богат.
   - А пока что...
   Это "пока"  было  сказано  таким  мелодичным,  приятным  голоском,  так
чудовищно естественно и спокойно, что Леонар, охваченный ревностью к сыну,
вытеснившему его из сердца жены, ответил, зловеще щелкая челюстью: