От возбуждения легкие судороги пробегали у него по телу, и время от  времени
ноги подергивались на полу. В такие минуты и дробовик подрагивал в руках.  Я
старался отмести мрачные мысли.
   - Надо идти, - предложил я.
   - Сидите тихо! - в ярости  выкрикнул  он,  и  правый  указательный  палец
конвульсивно сжался на курке. Я не спускал глаз  с  этого  пальца.  И  сидел
тихо.
   Постепенно темнело, и холод неумолимо вкрадывался в бревенчатый  дом.  За
стенами ветер непрестанно вопил  и  визжал,  будто  испорченный  ребенок.  Я
подумал, ну что ж, придется выдержать и  это:  по  сравнению  с  предстоящей
ночью в промерзшем доме, плавание в фьорде казалось мне приятным купанием  в
нагретом пруду. Я всунул руки в теплых перчатках в карманы пальто и  пытался
убедить себя, что пальцам  тепло.  Я  допустил  только  маленькую  промашку,
пальто оказалось не таким длинным, чтобы сидеть на нем, укрыв ноги.
   - Миккель, - сказал я, - говорите что-нибудь. Вы взорветесь и разлетитесь
на куски, если не выговоритесь. А я все равно  здесь.  Так  расскажите  мне.
Все, что хотите.
   Он неподвижно уставился в сгущавшиеся сумерки и молчал.
   - Я убил его, - проговорил он после долгой паузы. Бог мой.
   Опять молчание. И уже на более высокой ноте он повторил:
   - Я убил его.
   - Кого? - спросил я. Молчание.
   - Как?
   Вопрос удивил его. Миккель на мгновение перевел взгляд с  моего  лица  на
дробовик.
   - Застрелил.
   - Вы застрелили Арне? - набравшись духу, спросил я.
   - Арне? - У него опять началась истерика. - Нет! Нет! Нет! Не Арне. Я  не
убивал Арне. Не убивал!
   - Верю, Миккель, - твердо сказал я. - Верю. А теперь  подождите  немного,
пока не сможете спокойно рассказать  мне  все.  Пока  не  почувствуете,  что
пришло время рассказать. - Я помолчал. - Договорились?
   - Ja. Договорились, - после паузы ответил он.
   Мы ждали.
   Стало совсем темно, казалось, что остался только свет его горящих глаз, в
которых отражалось окно. Теперь  я  видел  только  глаза,  остальная  фигура
бесформенно утонула в тени. Только глаза сигнализировали, как отчаянно нужна
его разуму помощь и как отчаянно он боится ее.
   Очевидно, ему пришла в голову та же мысль, что и мне: в полной темноте  я
могу прыгнуть и отнять ружье. Он без конца ерзал по полу и  что-то  бормотал
по-норвежски и наконец гораздо более нормальным голосом сказал:
   - Там, на вещах, сверху лампа. В коробке.
   - Вы хотите, чтобы я ее нашел и зажег?
   - Ja.
   Я так закоченел, что с трудом встал, радуясь возможности подвигаться,  но
тут же заметил, что он поднял дробовик, указывая, куда мне можно идти.
   - Я не собираюсь отнимать у вас ружье.
   Он ничего не ответил.
   Вещи были сложены от меня справа, ближе к окну, я осторожно приближался к
ним, стараясь побольше шуметь, чтобы он слышал, где я, и не всполошился.  По