своего морского грота. В ту минуту, как она вышла на авансцену, ее встретило
ледяное  равнодушие  публики,  которое  не  рассеялось  даже  с   появлением
особенной красоты; неблагосклонный ропот других актеров, ослепительный блеск
света и в тысячу раз более, чем все остальное, этот недавний свист,  который
дошел до нее, - все это парализовало и подавило ее, и вместо  величественной
королевы-сирены она превратилась в дрожащего ребенка и  застыла,  бледная  и
немая, перед тысячами глаз, холодные и строгие взгляды которых  остановились
на ней. В ту минуту, когда уже сознание ее таланта, казалось, изменило ей  и
когда застенчивым взглядом она умоляла неподвижную  толпу,  она  заметила  в
одной ложе подле сцены лицо, которое разом и как бы чудом  произвело  на  ее
душу действие, которое невозможно анализировать,  но  которое  также  нельзя
забыть.  Это  лицо  пробудило  в  ней  смутное  воспоминание,   беспрестанно
преследовавшее ее, как будто она его уже видела в одном из тех снов, которым
любила предаваться с самого детства. Она не могла  оторвать  своих  глаз  от
этих черт лица, и, по мере того как она вглядывалась в него, ледяной  страх,
охвативший ее сперва, рассеялся, как туман перед солнцем. В глубоком  блеске
этих глаз, которые встретились с  ее  глазами,  было  действительно  столько
поощрения, столько ласкового и сострадательного  удивления,  столько  вещей,
которые советовали, оживляли и укрепляли ее, что всякий человек,  актер  или
оратор, который когда-нибудь  прочувствовал  в  присутствии  огромной  толпы
действие одного  внимательного  и  дружелюбного  взгляда,  поймет  внезапное
влияние, которое произвели на дебютантку взгляд и улыбка иностранца. Она все
еще смотрела, и ее сердце согревалось, когда иностранец наполовину поднялся,
как бы для того, чтобы напомнить публике  чувства  вежливости,  которые  она
должна была оказать молодой и прекрасной артистке; и  как  только  прозвучал
его голос, вся зала ответила на него великодушным взрывом "браво",  так  как
незнакомец сам был замечательной личностью и его недавний приезд  в  Неаполь
занимал публику в той же мере, как и новая опера. Потом, когда  аплодисменты
стихли, полился прелестный голос сирены, чистый, полный и звучный.
     С  этой  минуты  Виола  позабыла  все:  толпу,  успех,  целый  мир,  за
исключением  того  фантастического  мира,   которого   она   была   царицей.
Присутствие незнакомца, казалось, довершало эту иллюзию, которая похищает  у
артиста  сознание  действительности.  Она  чувствовала,  что  этот   чистый,
спокойный лоб, эти блестящие глаза внушали ей силу, до тех пор  неизвестную;
и ей казалось, что его присутствие вдохновляло ее на такое мелодичное пение.
     Когда все было кончено, когда она заметила своего  отца  и  поняла  его
радость,  тогда  только  странное  восхищение  дало  место   более   нежному
очарованию дочерней любви. Прежде чем уйти за кулисы, она  невольно  бросила
взгляд на ложу незнакомца; его  спокойная  и  почти  меланхолическая  улыбка
глубоко проникла ей в душу, чтобы жить в ней.
     Но  перейдем  к  поздравлениям  кардинала   -   виртуоза,   чрезвычайно
изумленного открытием, что он и весь Неаполь с  ним  до  тех  пор  ошибались
относительно Пизани.
     Перейдем к  восторгу  толпы,  осаждавшему  слух  певицы,  когда,  надев
скромную шляпу  и  свое  девическое  платье,  она  проходила  между  толпами
поклонников, занимавших все проходы.
     Как нежен был поцелуй отца и дочери, возвращавшихся снова по  безлюдным
улицам в карете кардинала.
     Не будем останавливаться  на  воспоминаниях  о  слезах  и  восклицаниях
доброй и простой матери...