наблюдал за этой процедурой и говорил взволнованно:
     - Иван Арнольдович, самый важный момент - когда я  войду  в  турецкое
седло. Мгновенно, умоляю вас, подайте отросток и тут же шить. Если  там  у
меня начнет кровоточить, потеряем время и пса потеряем. Впрочем, для  него
и так никакого шанса нету, - он помолчал, прищуря глаз, заглянул в как  бы
насмешливо полуприкрытый глаз пса  и  добавил:  -  А  знаете,  жалко  его.
Представьте, я привык к нему.
     Руки он вздымал в это время, как будто благословлял на трудный подвиг
злосчастного пса Шарика. Он старался, чтобы ни одна  пылинка  не  села  на
черную резину.
     Из-под  выстриженной  шерсти  засверкала   беловатая   кожа   собаки.
Борменталь отшвырнул машинку и вооружился бритвой. Он намылил  беспомощную
маленькую голову и  стал  брить.  Сильно  хрустело  под  лезвием,  кое-где
выступала кровь. Обрив голову, тяпнутый мокрым бензиновым  комочком  обтер
ее, затем оголенный живот пса растянул и промолвил, отдуваясь: "Готово".
     Зина открыла кран над раковиной и Борменталь бросился мыть руки. Зина
из склянки полила их спиртом.
     - Можно мне уйти, Филипп Филиппович? - спросила она, боязливо  косясь
на бритую голову пса.
     - Можешь.
     Зина  пропала.  Борменталь  засуетился  дальше.   Легкими   марлевыми
салфеточками он обложил голову Шарика и тогда на подушке оказался никем не
виданный лысый песий череп и странная бородатая морда.
     Тут шевельнулся жрец. Он  выпрямился,  глянул  на  собачью  голову  и
сказал:
     - Ну, Господи, благослови. Нож.
     Борменталь из сверкающей груды на столике  вынул  маленький  брюхатый
ножик и подал его жрецу. Затем он облекся в такие же черные перчатки,  как
и жрец.
     - Спит? - спросил Филипп Филиппович.
     - Спит.
     Зубы  Филиппа  Филипповича  сжались,  глазки  приобрели   остренький,
колючий блеск и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул  по  животу
Шарика рану. Кожа тотчас разошлась  и  из  нее  брызнула  кровь  в  разные
стороны. Борменталь набросился хищно, стал комьями марли  давить  Шарикову
рану, затем маленькими, как бы сахарными щипчиками зажал  ее  края  и  она
высохла. На лбу у Борменталя пузырьками выступил  пот.  Филипп  Филиппович
полоснул второй  раз  и  тело  Шарика  вдвоем  начли  разрывать  крючьями,
ножницами,  какими-то  скобками.  Выскочили  розовые  и  желтые,  плачущие
кровавой росой  ткани.  Филипп  Филиппович  вертел  ножом  в  теле,  потом
крикнул: "Ножницы!"
     Инструмент мелькнул в руках у  тяпнутого,  как  у  фокусника.  Филипп
Филиппович залез в глубину и в несколько поворотов вырвал из  тела  Шарика
его семенные железы с какими-то обрывками. Борменталь,  совершенно  мокрый
от усердия и волнения, бросился к стеклянной банке и извлек из нее другие,
мокрые, обвисшие семенные  железы.  В  руках  у  профессора  и  ассистента
запрыгали, завились короткие влажные струны. Дробно защелкали кривые  иглы
в зажимах, семенные железы вшили на место  Шариковых.  Жрец  отвалился  от
раны, ткнул в нее комком марли и скомандовал:
     - Шейте, доктор, мгновенно кожу, - затем оглянулся на  круглые  белые