в ванную комнату, размышляя - как бы ободрать его о сундук  или  ящик.  Но
очень скоро пес понял, что он - просто дурак. Зина повела  его  гулять  на
цепи по Обухову переулку. Пес шел, как  арестант,  сгорая  от  стыда,  но,
пройдя по Пречистенке до храма Христа, отлично  сообразил,  что  значит  в
жизни ошейник. Бешеная зависть читалась в глазах у всех встречных псов,  а
у мертвого переулка - какой-то долговязый с обрубленным  хвостом  дворняга
облаял его "барской сволочью" и "шестеркой". Когда  пересекали  трамвайные
рельсы, милиционер посмотрел на ошейник с  удовольствием  и  уважением,  а
когда  вернулись,  произошло  самое  невиданное  в  жизни:   Федор-швейцар
собственноручно отпер парадную дверь и впустил Шарика, Зине  он  при  этом
заметил:
     -  Ишь,  каким  лохматым  обзавелся  Филипп  Филиппович.  Удивительно
жирный.
     - Еще бы, - за шестерых лопает, -  пояснила  румяная  и  красивая  от
мороза Зина.
     "Ошейник - все равно, что портфель", - сострил мысленно пес, и, виляя
задом, последовал в бельэтаж, как барин.
     Оценив ошейник по достоинству, пес сделал первый визит в  то  главное
отделение рая, куда до сих пор вход ему был категорически воспрещен именно
в царство поварихи Дарьи Петровны. Вся квартира не  стоила  и  двух  пядей
Дарьиного царства. Всякий день в  черной  и  сверху  облицованной  кафелем
плите стреляло и бушевало пламя.  Духовой  шкаф  потрескивал.  В  багровых
столбах горело вечной огненной мукой и  неутоленной  страстью  лицо  Дарьи
Петровны. Оно лоснилось и отливало жиром. В модной прическе  на  уши  и  с
корзинкой светлых волос на затылке светились 22 поддельных бриллианта.  По
стенам на крюках висели золотые кастрюли, вся  кухня  громыхала  запахами,
клокотала и шипела в закрытых сосудах...
     - Вон! - завопила Дарья Петровна, - вон, беспризорный карманник! Тебя
тут не хватало! Я тебя кочергой!..
     "Чего ты? Ну, чего лаешься?" - умильно щурил глаза пес. - "Какой же я
карманник? Ошейник вы разве не замечаете?" -  и  он  боком  лез  в  дверь,
просовывая в нее морду.
     Шарик-пес обладал каким-то секретом покорять сердца людей. Через  два
дня он уже лежал рядом с корзиной углей  и  смотрел,  как  работает  Дарья
Петровна. Острым узким ножом она отрубала беспомощным  рябчикам  головы  и
лапки, затем, как яростный палач, с костей сдирала мякоть, из кур вырывала
внутренности, что-то  вертела  в  мясорубке.  Шарик  в  это  время  терзал
рябчикову голову. Из миски с  молоком  Дарья  Петровна  вытаскивала  куски
размокшей булки, смешивала их на доске с мясной кашицей, заливала все  это
сливками, посыпала солью, и на доске лепила котлеты. В плите гудело как на
пожаре, а на сковородке ворчало, пузырилось и прыгало. Заслонка  с  громом
отпрыгивала,  обнаруживала  страшный  ад,  в  котором  пламя  клокотало  и
переливалось.
     Вечером потухала каменная пасть, в окне кухни  над  белой  половинной
занавесочкой стояла густая и важная пречистенская ночь с одинокой звездой.
В кухне было сыро на полу, кастрюли сияли таинственно и тускло,  на  столе
лежала пожарная фуражка. Шарик лежал на теплой плите, как лев  на  воротах
и, задрав от любопытства одно ухо, глядел, как черноусый  и  взволнованный
человек в широком кожаном поясе за полуприкрытой дверью в комнате  Зины  и
Дарьи Петровны обнимал Дарью Петровну. Лицо у той горело мукой и  страстью