доктор, что ничто не изменится к лучшему в нашем  доме,  да  и  во  всяком
другом доме, до тех пор, пока не усмирят  этих  певцов!  Лишь  только  они
прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему.
     - Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович,  -  шутливо
заметил тяпнутый, - не дай бог вас кто-нибудь услышит.
     - Ничего опасного, - с жаром возразил Филипп  Филиппович.  -  Никакой
контрреволюции. Кстати, вот еще слово, которое  я  совершенно  не  выношу.
Абсолютно неизвестно - что под ним скрывается? Черт его  знает!  Так  я  и
говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих словах нет. В них здравый
смысл и жизненная опытность.
     Тут  Филипп  Филиппович  вынул  из-за  воротничка   хвост   блестящей
изломанной салфетки и, скомкав, положил  ее  рядом  с  недопитым  стаканом
вина. Укушенный тотчас поднялся и поблагодарил: "мерси".
     - Минутку, доктор! - приостановил его Филипп Филиппович,  вынимая  из
кармана брюк бумажник. Он прищурился, отсчитал белые бумажки и протянул их
укушенному  со  словами:  -  Сегодня  вам,  Иван  Арнольдович,  40  рублей
причитается. Прошу.
     Пострадавший от пса вежливо поблагодарил и, краснея, засунул деньги в
карман пиджака.
     - Я сегодня вечером не нужен вам, Филипп  Филиппович?  -  осведомился
он.
     - Нет, благодарю вас,  голубчик.  Ничего  делать  сегодня  не  будем.
Во-первых, кролик издох, а во-вторых, сегодня в  большом  -  "Аида".  А  я
давно не слышал. Люблю... Помните? Дуэт... тари-ра-рим.
     - Как это вы успеваете, Филипп  Филиппович?  -  с  уважением  спросил
врач.
     - Успевает  всюду  тот,  кто  никуда  не  торопится,  -  назидательно
объяснил хозяин. - Конечно, если бы  я  начал  прыгать  по  заседаниям,  и
распевать целый день, как соловей, вместо того,  чтобы  заниматься  прямым
своим делом, я бы никуда не поспел, - под пальцами Филиппа  Филипповича  в
кармане небесно заиграл репетитор, - начало девятого...  Ко  второму  акту
поеду... Я сторонник разделения труда. В Большом  пусть  поют,  а  я  буду
оперировать. Вот и хорошо. И никаких разрух... Вот что, Иван  Арнольдович,
вы все же следите внимательно: как только  подходящая  смерть,  тотчас  со
стола - в питательную жидкость и ко мне!
     - Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, - паталогоанатомы мне обещали.
     - Отлично, а мы пока этого уличного неврастеника  понаблюдаем.  Пусть
бок у него заживает.
     "Обо мне заботится", - подумал пес, - "очень хороший человек. Я знаю,
кто это. Он - волшебник, маг и кудесник  из  собачьей  сказки...  Ведь  не
может же быть, чтобы все это я видел во сне. А вдруг - сон?  (Пес  во  сне
дрогнул). Вот проснусь... и ничего нет. Ни лампы в  шелку,  ни  тепла,  ни
сытости. Опять начинается подворотня, безумная стужа, оледеневший асфальт,
голод, злые люди... Столовая, снег... Боже, как тяжело мне будет!.."
     Но ничего этого не случилось. Именно подворотня растаяла, как мерзкое
сновидение, и более не вернулась.
     Видно, уж не так страшна разруха. Невзирая на нее, дважды день, серые
гармоники под подоконником наливались жаром и тепло волнами расходилось по
всей квартире.
     Совершенно ясно: пес вытащил самый главный собачий билет.  Глаза  его