голову на передние лапы.
     - Сен-Жюльен - приличное вино, - сквозь сон слышал пес, -  но  только
ведь теперь же его нету.
     Глухой, смягченный  потолками  и  коврами,  хорал  донесся  откуда-то
сверху и сбоку.
     Филипп Филиппович позвонил и пришла Зина.
     - Зинуша, что это такое значит?
     - Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович, - ответила Зина.
     - Опять! - горестно воскликнул Филипп Филиппович, - ну, теперь  стало
быть, пошло,  пропал  калабуховский  дом.  Придется  уезжать,  но  куда  -
спрашивается. Все будет, как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в
сортирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в  паровом  отоплении  и  так
далее. Крышка калабухову.
     - Убивается Филипп Филиппович, - заметила, улыбаясь,  Зина  и  унесла
груду тарелок.
     - Да ведь как не убиваться?! - возопил Филипп Филиппович, - ведь  это
какой дом был - вы поймите!
     - Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Филипп Филиппович,  -  возразил
красавец тяпнутый, - они теперь резко изменились.
     - Голубчик, вы меня знаете? Не правда ли? Я - человек фактов, человек
наблюдения. Я - враг необоснованных гипотез. И это очень  хорошо  известно
не только в России, но и в Европе. Если я  что-нибудь  говорю,  значит,  в
основе лежит некий факт, из которого  я  делаю  вывод.  И  вот  вам  факт:
вешалка и калошная стойка в нашем доме.
     - Это интересно...
     "Ерунда - калоши. Не  в  калошах  счастье",  -  подумал  пес,  -  "но
личность выдающаяся."
     - Не угодно ли - калошная стойка. С 1903 года я живу в этом  доме.  И
вот, в течение этого времени до марта 1917 года не было ни одного случая -
подчеркиваю  красным  карандашом:  н_и  о_д_н_о_г_о  -  чтобы  из   нашего
парадного внизу при общей незапертой  двери  пропала  бы  хоть  одна  пара
калош. Заметьте, здесь 12 квартир, у меня прием. В марте 17-го года в один
прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары  моих,  3  палки,
пальто и самовар у швейцара. И с тех пор калошная стойка  прекратила  свое
существование. Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении.  Не  говорю.
Пусть: раз социальная революция - не нужно топить. Но я спрашиваю: почему,
когда началась вся эта история, все  стали  ходить  в  грязных  калошах  и
валенках по мраморной  лестнице?  Почему  калоши  нужно  до  сих  пор  еще
запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их  не
стащил?  Почему  убрали  ковер  с  парадной  лестницы?  Разве  Карл  Маркс
запрещает держать на лестнице  ковры?  Разве  где-нибудь  у  Карла  Маркса
сказано, что 2-й подъезд калабуховского дома на Пречистенке следует забить
досками и  ходить  кругом  через  черный  двор?  Кому  это  нужно?  Почему
пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?
     - Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош,  -  заикнулся
было тяпнутый.
     - Ничего похожего! - громовым голосом  ответил  Филипп  Филиппович  и
налил стакан вина. - Гм... Я не признаю ликеров после обеда: они тяжелят и
скверно действуют на печень... Ничего подобного! На нем есть теперь калоши
и эти калоши... мои! Это как раз те самые калоши, которые  исчезли  весной