Когда я попытался прижать ее к снегу, норка с такой яростью бросилась  на
меня, что почудилось - нет в  тайге  зверя  страшнее.  Я,  признаться,  даже
растерялся перед ее безумной храбростью и  неистовой  решимостью  драться  с
несоизмеримо более сильным противником.
   По дороге к палатке стрелял по вылетавшим из-под  снега  стайкам  рябцов.
Две замешкавшиеся птицы морозятся теперь на лабазе.  Могло  быть  и  больше,
если бы  не  очки:  как  вскинешь  ружье,  так  линзы  от  влажного  дыхания
покрываются налетом изморози. Боюсь, они скоро доведут  меня  до  того,  что
разобью их о первое попавшееся дерево.
   За ужином рассказал Луксе о беличьем каннибализме.
   - Так бывает у зверей, когда ум теряют, - подтвердил он. -Соболь соболя в
капкане  никогда  не  трогает.  Но,  помню,  как-то  один  соболь  к  изюбру
прикормился. Я, конечно,  сразу  капканчик  поставил.  Прихожу  проверять  в
дужках одна лапа. Вроде ушел соболь, но по  следам  вяжу,  нет,  не  ушел  -
другой съел. Снова капкан поставил. Другой опять съел. Я  рассердился  -  не
шутка, елка-моталка, два соболя потерял. Наставил много капканов. На  другой
день прихожу - никого нет. На второй  день  -  два  рядом  лежат.  У  одного
лопатка выедена. И этого дурной  начал  есть,  да  не  успел,  сам  попался,
наконец. Рядом гора мяса, а он своих ест, елка-моталка. Совсем дурной.
   Громкое карканье возвестило о наступлении утра. Черные как смоль дармоеды
слетелись на лабаз поживиться за наш счет. Пират и Индус, обычно разгонявшие
их заливистым лаем, прятались  от  трескучего  мороза  в  пихтовых  гнездах,
занесенных снегом. Но как только из трубы потянулась голубая  струйка  дыма,
вороны скрылись в лесной чаще.
   Мороз нынче  потрудился  на  славу.  Покрыл  ветви  невообразимо  толстой
искристой бахромой, сверкающей в лучах  восходящего  солнца.  Над  полыньями
клубится туман, густой и плотный, как вата. Я сделал новый  кольцевой  путик
вдоль левого и правого берегов Буге. Лыжня прошла  верхом  по  самым  крутым
склонам. Поэтому он  и  получил  у  меня  название  "Крутой".  Конец  путика
достигал зубчатого гребня водораздела Буге - Джанго. С него было видно,  как
во всю ширь горизонта огромными волнами дыбятся  горы,  подпирающие  белыми,
островерхими  шапками  густо-синий  небосвод.  Воздух   настолько   чист   и
прозрачен, что, казалось - протяни руку и достанешь до одной из этих вершин.
Мимо  проплывали  облака,  легкие  и  зыбкие,   как   миражи   средневековых
парусников. Следом по земле неотступно, как шакалы за  добычей,  крались  их
серые тени. Вдали виднелись отроги главного хребта, поражающего своей мощью.
Все в нем завораживало, властно притягивало взгляд. Впоследствии всякий раз,
когда первобытный контур этих скалистых вершин всплывал из глубин памяти,  в
сердце пробуждалась лавина воспоминаний и щемящее желание вновь взглянуть на
вздыбленных дикой пляской каменных исполинов.
   Стоит мне подняться в горы и попасть в холодный  мир  бесстрастных  глыб,
меня сразу охватывает необыкновенное волнение. Мысли очищаются, взлетают над
обыденностью. Кажется, что ты отрезан от всего земного и переходишь  в  иное
измерение, что еще немного - и постигнешь смысл быстротечной жизни, всеобщий
закон мироздания. Даше воздух здесь иной, чем у земли. Не тот вкус и  запах.
Это ветер континентов. Быть может, совсем недавно он проносился над  душными
тропиками Индии или над безбрежным ледяным  панцирем  Антарктиды.  Ничто  не
пленяет так, как горы - самое потрясающее произведение  природы.  Как  точно
подметил Владимир Высоцкий: "Лучше гор могут быть только горы..."
   Пронизывающий ветер поторапливал к спуску. Новый путик порадовал  обилием