храм, ибо казался самой малой частью видимого мира; помехой  не
были   и   лесорубы   --   они  удовлетворяли  его  скромнейшие
потребности.  Их  приношений  риса  и  плодов  хватало,   чтобы
насытить  его  тело,  отданное  единственной  заботе  -- спать,
видеть сны.
     Вначале  в  сновидениях  царил  хаос,  Чуть  позже  в  них
обрелись  и  смысл,  и  логика.  Пришелец видел, что стоит он в
центре круглого амфитеатра,  ему  казавшегося  храмом,  еще  не
преданным  огню.  Лавины  сумрачных учащихся заполоняли скамьи;
лица дальних смотрели на него  из  глубины  веков  и  с  высоты
небесных  звезд,  но  были  четко  различимы.  Человек читал им
лекции по анатомии, по космографии и магии. Все  с  напряжением
слушали, стараясь отвечать разумно, словно понимали серьезность
испытания,  которое  позволит  одному из них покончить со своей
никчемной призрачностью и войти в реальный мир. Человек в  снах
и  наяву  оценивал ответы своих видений и не давал себя сбить с
толку ложью, угадывал в смущении иных развитие  ума.  Искал  он
душу, стоящую ввода в мир.
     Прошло  не  более десяти ночей, как с огорчением он понял,
что нечего  рассчитывать  на  тех  учащихся,  которые  приемлют
рабски  все  его теории, но можно уповать на тех, которые порой
решаются  на  обоснованное  возражение.  Первые,   конечно   же
достойные  любви и благодарности, не смогут никогда возвыситься
до личности; последние же подают какую-то надежду.
     Однажды вечером (теперь и вечера ему дарили сновидения,  и
бдел  он  лишь два-три часа перед восходом солнца) он распустил
своих несметных призрачных учеников, оставив только одного.  То
был унылый, мрачный, а порой строптивый юноша, который тонким и
худым  лицом  напоминал того, кто его создал в снах. Недолго он
скорбел о своих вдруг исчезнувших товарищах. Его  успехи  после
нескольких   занятий  с  ним  могли  бы  поразить  учителей.  А
катастрофа тем не менее приближалась.
     0днажды после  сна,  тяжелого  и  липкого,  как  топь,  он
посмотрел  на  сумерки,  гонимые рассветом, и понял, что ему не
удалось заснуть. Всю эту ночь и следующий день  он  мучился  от
нестерпимой  ясности  бессонницы.  Скитался  в  дикой  сельве и
изнурял себя усталостью, но, лишь  глотнув  отвара  из  цикуты,
смог  впасть  в  дремоту,  полную  обрывков  скучных и ненужных
сновидений. 0н пожелал было опять созвать своих учеников, но не
сказал  и  нескольких  слов  наставления  как  слушатели  вдруг
расплылись  и  растаяли.  Неодолимая  бессонница слезами ярости
жгла старые глаза.
     Он  понял:  сотворять  что-либо  из   призрачной,   зыбкой
материи,  из  которой сотканы сны, -- мучительнейший труд, даже
если постигнуть тайны высшего и  низшего  порядка;  труд  более
тяжкий, чем вить веревку из песка или чеканить лик на ветре. Он
понял,  что  его первый замысел был обречен. Поклялся выбросить
из памяти гигантскую галлюцинацию, вначале сбившую его с  пути,
и  обратился  к  новому,  иному  методу творения. Перед тем как
приступить к работе, он более месяца копил энергию, потраченную