Когда  близится конец, от воспоминания не остается образа,
остаются только слова. Нет ничего странного в  том,  что  время
перепутало   слова,  некогда  значившие  для  меня  что-то,  со
словами, бывшими  не  более  чем  символами  судьбы  того,  кто
сопровождал  меня  на протяжении стольких веков. Я был Гомером;
скоро стану Никем, как Улисс; скоро стану всеми людьми -- умру.

         P.S. Год 1950-й. Среди комментариев, вызванных к жизни
вышеупомянутой публикацией, самый любопытный, хотя и  не  самый
вежливый,  библейски  озаглавлен  "А  coat  of many colours"[2]
(Манчестер,  1948)  и  написан  ядовитым  пером  доктора  Наума
Кордоверо.   Труд  насчитывает  около  ста  страниц.  И  в  нем
говорится о центонах из  греческих  авторов  и  из  текстов  на
вульгарной  латыни;  поминается  Вен Джонсон, который определял
своих соотечественников фразами из Сенеки, сочинение "Virgilius
evangelizаns" Александра Росса, приемы Джорджа Мура и Элиота и,
наконец,   "повествование,   приписываемое   антиквару   Жозефу
Картафилу".   В   первой   же   его  главе  автор  обнаруживает
заимствования из Плиния (Historia naturalis, V, 8);  во  второй
-- из  Томаса Де Куинси ("Сочинения", III,439); в третьей -- из
письма Декарта послу Пьеру Шану; в четвертой -- из Бернарда Шоу
("Back to Methuselah", V). И на основании  этих  заимствований,
или краж, делает вывод: весь документ не что иное, как апокриф.
     На  мой  взгляд,  вывод  этот  неприемлем.  Когда близится
конец, пишет Картафил,  от  воспоминания  не  остается  образа,
остаются  только  слова.  Слова,  слова,  выскочившие  из своих
гнезд, изувеченные чужие  слова,  вот  она,  жалкая  милостыня,
брошенная ему ушедшими мгновениями и веками.

     Лотерея в Вавилоне.

     Как все мужчины в Вавилоне, я побывал проконсулом; как все
-- рабом;  изведал  я  и  всемогущество,  и  позор,  и темницу.
Глядите, на  правой  руке  у  меня  нет  указательного  пальца.
Глядите, сквозь дыру в плаще видна красная татуировка на животе
-- это  вторая  буква,  "бет".  В  ночи полнолуния она дает мне
власть над людьми, чей знак буква "гимель", но  подчиняет  меня
людям  с  "алефом",  которые в безлунные ночи должны покоряться
людям с "гимелем". В предрассветных сумерках, в  подземелье,  я
убивал  перед  черным камнем священных быков. В течение лунного
года я был объявлен невидимым: я кричал,  и  мне  не  отвечали,
воровал  хлеб,  и  меня  не  карали. Я познал то, чего не знают
греки,  --  неуверенность.  В  медной  камере,  в  виду  платка
безмолвного   душителя,  меня  не  покидал  надежда;  в  потоке
наслаждений -- панический страх.  Как  сообщает  с  восхищением
Гераклит  Понтийский,  Пифагор  вспоминал, что он был Пирром, а
прежде Эвфорбием, а еще прежде каким-то другим  смертным;  мне,
чтобы  припомнить  подобные  превратности,  вовсе  не требуется
призывать на помощь смерть или хотя бы обман.
     Жестокой этой изменчивостью моей судьбы  я  обязан  одному