Меня кинуло в жар от стыда. Я сделал пару кругов с какой-то  девчонкой  и
бросил ее. Наплел, что мне душно невмоготу, и стал пробираться вдоль  стенки
к выходу. Хороша эта ночка, да для кого? На углу улицы стоял пустой фургон с
двумя  гитарами-сиротами  на  козлах.  Взгрустнулось  мне   при   виде   их,
заброшенных, будто и сами мы ни к черту  не  годимся.  И  злость  взяла  при
мысли, что нас считают подонками. Схватил я  гвоздику,  заложенную  за  ухо,
швырнул ее в лужу и смотрел на нее с минуту, чтобы ни о чем не  думать.  Мне
хотелось бы оказаться уже в завтрашнем дне, хотелось выбраться из этой ночи.
Тут кто-то задел меня локтем, а мне  от  этого  даже  легче  стало.  То  был
Росендо; он один уходил из поселка.
   - Всегда под ноги лезешь, мерзавец, - ругнул он меня мимоходом; не  знаю,
душу себе облегчить захотел или просто так. Он направился в самую темень,  к
реке Мальдонадо. Больше я его никогда не видел.
   Я стоял и смотрел на то, что было всей моей жизнью, - на небо,  огромное,
дальше некуда; на речку, бьющуюся там, внизу, в одиночку; на спящую  лошадь,
на твердую землю улицы и на печки для  обжига  глины  -  и  подумалось  мне:
видно, и я из той сорной травы, что разрослась на свалке меж  старых  костей
вместе с "жабьим цветком". Да и что могло вырасти в этой грязи,  кроме  нас,
пустозвонов, робеющих перед сильным. Горлодеры и забияки, всего-то. И тут же
подумал: нет, чем больше мордуют наших, тем мужественнее  надо  быть.  Мы  -
грязь? Так пусть кружит милонга и дурманит спиртное,  а  ветер  несет  запах
жимолости. Напрасно была  эта  ночь  хороша.  Звезд  наверху  насеяно  -  не
сосчитать, одни над другими; голова шла кругом.  Я  старался  утешить  себя,
говоря,  что  происшедшее  никакого  касательства  ко  мне  не   имеет,   но
трусливость Росендо и нестерпимая смелость чужака слишком сильно задели меня
за живое. Даже лучшую женщину смог на ночь с собой увести долговязый. На эту
ночь и на многие, а может быть, и на веки вечные, потому как Луханера - дело
серьезное. Бог знает, куда они делись. Далеко уйти не могли. Видно, милуются
в ближайшем овраге.
   Когда я наконец возвратился, все танцевали как ни в чем не бывало.
   Проскользнув незаметно в барак, я смешался с толпой.  Потом  увидал,  что
многие наши исчезли, а  пришельцы  танцуют  танго  рядом  с  теми,  кто  еще
оставался. Никто никого не трогал и не толкал, но все были настороже, хотя и
соблюдали приличия.  Музыка  словно  дремала,  а  женщины  лениво  и  нехотя
двигались в танго с чужими.
   Я ожидал событий, но не таких, какие случились.
   Вдруг слышим, снаружи рыдает женщина,  а  потом  голос,  который  мы  уже
знали,  но  очень  спокойный,  даже  слишком   спокойный,   будто   какой-то
потусторонний, ей говорит:
   - Входи, входи, дочка, - а в ответ снова рыдание. Тогда голос стал  злым:
- Отворяй, говорю тебе, подлая девка, отворяй, сука!
   Тут дверь боязливо открылась и вошла Луханера,  одна.  Вошла  спотыкаясь,
будто кто-то ее подгонял.
   - Ее подгоняет чья-то душа, - сказал Англичанин.
   - Нет, дружище, покойник. - ответил Резатель. Лицо у него было  словно  у
пьяного. Он вошел, и мы расступились, как раньше; сделал, качаясь, три  шага
- высокий и будто слепой - и бревном  повалился  на  землю.  Кто-то  из  его
приятелей положил его на спину, а под голову сунул скаток  из  шарфа  и  при
этом измазался кровью. Тут мы увидали, что у Резателя рана  в  груди;  кровь
запеклась, и пунцовый разрез почернел, чего я вначале и не заметил, так  как