- Эй, хватит там про счастье! Его как подарки на  елке  не  раздают!  -
крикнул Константин, раскладывая на тарелке бутерброды. - Садись,  Сережка!
А ты, Павел?
   - Нет, не буду я. Пива можно, - ответил Павел, садясь  возле  Сергея  и
вытянув левую ногу. - Нельзя мне с градусами  пить.  Спотыкнешься  еще.  Я
ногу лечу. По утрам часа два гимнастику ей делаю.
   - А что с ногой? - спросил Сергей.
   - Так. Ничего. Осколком под Кенигсбергом. А работать  надо?..  -  вдруг
спросил он высоким голосом. - Работать-то надо? Как же жить?  И  вот  тебе
оно, капитан, мое счастье... Куда ни кинь - везде клин. Ни в грузовые,  ни
в такси не берут. Кому нужен я? Нога... Как жить? Вот и говорю: счастливец
ты, капитан, - с откровенной завистью сказал Павел, жадно  осушил  кружку,
перевел дух, раздувая ноздри коротенького носа.
   - Завидовать мне нечего, - сказал Сергей. - Профессии  никакой.  Десять
классов и четыре года войны.
   - Ты бы, дорогой Павлик,  на  курсы  бухгалтеров  поступал.  Сам  читал
объявления,  -  сказал  Константин.  -  Милая,  тихая  профессия.   Счеты,
накладные, толстая жена. У бухгалтеров всегда толстые жены,  много  детей.
Верно, Шурочка? - Он подошел к стойке, бросил  новенькую,  шуршащую  сотню
перед улыбающейся продавщицей, ласково потрепал  ее  по  розовой  щеке.  -
Сдачу потом, Шурочка.
   - Счастливцы, - упорно бормотал Павел, глядя в пол. - Эх, счастливцы...
   - Ты хочешь сказать - ни пуха ни пера? - спросил Константин. - Тогда  -
к черту!
   Они вышли на морозный воздух, на яркое зимнее солнце.
   Рынок этот был  не  что  иное,  как  горькое  порождение  войны,  с  ее
нехватками, дороговизной, бедностью,  продуктовой  неустроенностью.  Здесь
шла  своя  особая  жизнь.  Разбитные,  небритые,  ловкие  парни,  носившие
солдатские шинели с чужого плеча, могли сбыть и  перепродать  что  угодно.
Здесь из-под полы торговали  хлебом  и  водкой,  полученными  по  норме  в
магазине, ворованным  на  базах  пенициллином  и  отрезами,  американскими
пиджаками  и  презервативами,  трофейными  велосипедами   и   мотоциклами,
привезенными из Германии. Здесь торговали модными макинтошами, зажигалками
иностранных марок,  лавровым  листом,  кустарными  на  каучуковой  подошве
полуботинками, немецким средством для ращения волос, часами и  поддельными
бриллиантами,  старыми  мехами  и  фальшивыми  справками  и  дипломами  об
окончании института любого профиля. Здесь торговали всем, чем  можно  было
торговать, что можно было купить,  за  что  можно  было  получить  деньги,
терявшие свою цену. И рассчитывались разно - от  замусоленных,  бедных  на
вид червонцев и красных тридцаток до  солидно  хрустящих  сотен.  В  узких
закоулках огромного рынка  с  бойкостью  угрей  шныряли,  скользили  люди,
выделявшиеся нервными лицами, быстрым  мутно-хмельным  взглядом,  блестели
кольцами на грязных пальцах, хрипло бормотали, секретно  предлагая  тайный
товар; при виде милиции стремительно исчезали,  рассасывались  в  толпе  и
вновь появлялись в  пахнущих  мочой  подворотнях,  озираясь  по  сторонам,
шепотом зазывая покупателей  в  глубину  прирыночных  дворов.  Там,  около
мусорных ящиков, собираясь группами, коротко, из-под полы, показывали свой
товар, азартно ругались.
   Рынок  был  наводнен   неизвестно   откуда   всплывшими   спекулянтами,
кустарями, недавно демобилизованными солдатами, пригородными колхозниками,