чистоты его героев, и я беру  на  себя  смелость  сказать,  что  для  него
критерий истины и морали - красота мира и красота духовная.
   Нет сомнения, что  в  этом  неотразимость  прозы  Паустовского  и  этим
объясняется его неугасающая популярность. Он никогда не  был  "моден"  или
"немоден" - его читали всегда. Он всегда был далек от всякой  литературной
суеты вокруг своего имени, от ложных фейерверков неудержимых восторгов, от
фельдмаршальства в искусстве, разрушающих талант любой величины.
   Иногда меня спрашивают, почему я так люблю Паустовского, ведь он  пишет
в другой манере, разрабатывает другие темы, его  герои  непохожи  на  моих
героев.
   Я люблю Паустовского потому, что именно он, выдающийся мастер, в  самом
начале моего литературного  пути  открыл  мне  изящество,  алмазный  блеск
самого простого слова, потому что я был покорен его любовью к человеку и в
его книгах, и в жизни. Есть писатели, наделенные счастливой судьбой: книги
их не теряют свежести под воздействием лет и времени  и,  несмотря  ни  на
что, не стареют - всегда остаются молодыми. Живые клетки таких вещей -  не
что иное, как чистейшая позиция художника.
   На книгах Паустовского воспитывалось не  одно  поколение.  Я  помню,  с
какой жадностью мы зачитывались в школьные годы ставшими потом знаменитыми
"Колхидой", "Кара-Бугазом", "Черным морем",  они  переходили  из  парты  в
парту, из портфеля в портфель, из дома  в  дом,  закапанные  чернилами,  с
потертыми обложками, с захватанными корешками. Я  только  теперь  понимаю,
что донельзя потрепанные, с заклеенными страницами книги -  самая  большая
награда для скромного писателя.
   Мы часто говорим, часто сетуем, что многие наши книги не трогают  и  не
греют. Я знаю иное. Я знаю молодых людей, которые захотели стать  и  стали
моряками после того, как влюбились в "Черное море" Паустовского, - не  это
ли самое сильное влияние слова? Я знаю и никогда не  забуду  своего  друга
детства, который в сорок первом ушел в ополчение  со  страстной  мечтой  о
море, привитой книгами Паустовского, и погиб под Москвой,  сжимая  жесткую
деревянную ложу винтовки и видя не Черное  море,  а  черные  тела  танков,
ползущих сквозь черный, обугленный лес перед траншеями.
   Эмоциональное воздействие Паустовского, видимо, объясняется  не  только
человеческой чистотой, естественным благородством его героев, не  встающих
на цыпочки, но и тем, как писатель умеет создавать неповторимую атмосферу,
настроение, тот вещественный и порой невещественный мир, окружающий героя,
ту пленительную обстановку, без которой  герой  бестелесен  и  тускл.  Эта
поразительная игра светотеней, точное сочетание красок,  звуков,  запахов,
ритм, тональность - завидная способность, встречающаяся  не  так  часто  в
нашей литературе.
   Я могу закрыть глаза и по ощущениям Паустовского вспомнить, как покойно
на рассвете море и как горяча галька,  прожженная  солнцем,  как  теплы  в
полдень стены домов в Новороссийске и Одессе, как догорает закат в пролете
сосен, как ложится первый снег на проселочные дороги  и  подымается  едкий
туман над влажной малярийной Колхидой,  как  скрипят  половицы  в  старом,
рассохшемся доме, наполненном бледно-снежным светом российской вьюги,  как
вечером пахнет мокрыми заборами в маленьком приокском городке,  как  ровно
шумит дождь по крыше, как  в  осенние  ночи  остро  блестит,  переливается
созвездие Орион над темными лесами, отражаясь в воде.
   У Константина  Паустовского  удивительное  и  завидное  свойство  точно