перевести дыхание, договорил отчетливее: - Ты сам взялся поставить батарею
на прямую наводку, не зная, где  немцы.  Когда  Василенко  сказал  тебе  в
глаза, что ты дуб и ни хрена не смыслишь, ты пригрозил ему трибуналом...
   - Не было этого! Вранье!
   - Вспомни  еще  -  утром  танки  окружили  Жуковцы  и  прямой  наводкой
расстреляли людей и орудия. Всех - двадцать семь человек и четыре  орудия.
Но Василенко даже в  болоте  стрелял.  А  ты  притворился  больным  и  как
последняя шкура просидел сутки в блиндаже. Бросил людей...  А  потом?  Все
свалил на Василенко - под трибунал его! Мол, он командир  первого  взвода,
погубил батарею. В штрафной его! Ты, конечно, знаешь, что Василенко  погиб
в штрафном.
   - Вранье!
   - Ты отправил Василенко в штрафной. А в штрафной должен был пойти ты.
   - Вранье!
   Уваров  стукнул  кулаком  по  столу,  лицо  его  туго  набрякло,  точно
мгновенно постарело, потемнели мешки под веками,  лоб  и  залысины  облило
потом: голубые, с красными прожилками глаза скользили то по груди  Сергея,
то по залу, и вдруг он подался вперед,  крепко  потер  крутой  подбородок,
неожиданно со сдержанной досадой заговорил:
   - Ну чудак ты, ей-богу! Если была какая неразбериха - на то  война.  Не
косись, брат, на меня; я не хуже и не лучше других. Ты считаешь меня своим
врагом, я тебя - нет. Просто думаю: ты хороший парень. Только  мнительный.
Выпьем, Вохминцев, за примирение, за то, чтобы... ко всем  матерям  это!..
Глупых смертей было много.  Война  кончилась  -  бог  с  ним,  с  прошлым.
Предлагаю выпить за новую дружбу и все забыть!
   Он  повторил  "все  забыть"  и  словно  успокаивался,   голос   набирал
осторожную фамильярную мягкость, рука легла на стол,  быстро  вправо-влево
погладила скатерть, в эти движения будто хотели пригладить, сравнять  все,
что было осенью сорок четвертого года  в  Карпатах.  Будто  не  было  того
октябрьского  рассвета,  залитого  дождями  луга,   неудобно   и   страшно
затонувших в грязи трупов солдат, четырех орудий, в упор разбитых танками.
Василенко лежал на станинах, одной рукой прижимая скомканную,  потемневшую
пятнами шинель к  плечу,  в  другой  побелевшими  пальцами  со  всей  силы
стискивал масленый ТТ, дико выкрикивал: "Где он?.. Я прикончу эту шкуру...
В штрафной пойду, а прикончу!.." - и плакал глухо, беспомощно.
   Была  тишина.  Она  пульсировала  в  ушах.   Сергей   почти   физически
почувствовал сырой запах  гнилой  воды  луга,  гнилого  тумана,  размокших
шинелей, крови и чесночный запах немецкого тола... Тишина оборвалась.
   Играл оркестр оглушающе беспрерывно, бил очередями барабан, вибрировала
труба.
   - Тебя не судили потому, - как сквозь ледяную стену, пробился к  Сергею
собственный голос, - что меня ранило на второй день на  перевале.  Я  знал
цену Василенко и цену тебе. Ты всегда боялся меня, когда стал  командовать
батареей.
   - Я? Боялся тебя? Я тебя никогда не боялся и сейчас не боюсь, сопляк! -
Щеки Уварова стали молочно-бледными. - Все понял? Или не понял?
   - Нет. Теперь я тебя нашел.
   Молчание. Оркестр не играл. Как из-за тридевяти  земель,  просачивались
ватные голоса. Мимо столика  тенями  шли  люди.  Говорили...  Отодвигались
стулья... Что это, кончился танец? Скорее... Сейчас подойдет эта  женщина,