так называемой костюмной  частью,  броским  экстерьером,  -  поверхностные
краски не воспринимаются как  искусство.  Исчезли  пышные  неоклассические
фасады с порталами и башнями,  появился  добрый  и  проникающий  скальпель
хирурга, рентгеновский аппарат. Но литература пошла вглубь не сама по себе
- диктовала жизнь. Наши герои сделали полный вдох и полный выдох. Возросла
их самостоятельность. Литература стала пристрастнее исследовать то, что  и
должна исследовать, - комплекс поступков как импульсов порой  непостижимых
человеческих  эмоций,  анализируя  в  человеке  добро  и  зло,  любовь   и
ненависть, страх и освобождение от страха как проявление самоуважения. Эти
категории, слава богу, перестали  быть  только  назывными,  заданными  для
геометрического    разделения    персонажей    на    "положительных"     и
"отрицательных".  Возникла  иная  измерительная  категория:  человечность.
Следовательно,  серьезное  искусство  стало  более   глубинным   и   более
осмысленным. Оно ушло от приблизительности,  от  вязкого  и  расплывчатого
правдоподобия. Оно перешло на сторону большой правды.
   Однако не стоило бы преувеличивать собственных заслуг, подобно  Золя  и
французским натуралистам, утверждавшим, что они знают о человеке все. Если
мы хотим быть скромными, то должны сказать: "Мы еще  знаем  о  современном
человеке мало, но когда-нибудь узнаем все".
   Одним из самых неприятных впечатлений  в  моей  жизни  была  встреча  с
совершенно реальным персонажем, когда-то наделенным маленькой, но  крепкой
властью, затем правдой времени лишенным ее. У него был тускло усмехающийся
взгляд  человека,  который  давно  узнал  о  людях  все   низменно-подлое,
достойное презрения и кнута.
   Я убежден, что серьезная литература не имеет права вставать  в  позицию
изверившегося  индивидуума.  Писатель  может  злиться  и  гневно  отрицать
мертвое, негодовать и  сомневаться  в  чем-то.  Но  он  лишен  права  быть
озлобленным на человека. Это противопоказано истине. Как и  великие  гении
вечной мысли, художник обязан исповедовать свое  святое  и  непоколебимое,
быть трезвым исследователем сложных и противоречивых явлений жизни, как бы
ни были горьки порой его соприкосновения с материалом, как бы ни одолевали
его иной раз сомнения.
   Я уверен в этом еще и потому, что искусству последних лет  стала  чужда
опасная  прямолинейность,   гладкая,   как   отполированная   поверхность,
вызывающая лишь мысль о безмыслии.
   Человек - вот вечная, никогда не  стареющая,  никогда  не  подверженная
никаким изменениям и модам тема. И говорить мы должны об этом.
   Может ли литература изменить мир?  После  того,  что  сказано  великими
классиками всех эпох о зле, жестокости, зависти, коварстве, прелюбодеянии,
предательстве, угнетении человека и т.д., все  эти  извращения  и  пороки,
казалось бы, должны были полностью исчезнуть  с  лица  земли.  Но  они  не
исчезли. Они меняли форму и искусно камуфлировались. В то же время, как бы
ни был отвратителен порок, он редко признает себя пороком и  всегда  готов
защищать отвратительную свою сущность, найти оправдание  своим  поступкам.
Почти вся литература критического  реализма  играла  в  этом  смысле  роль
предупреждающего  знака,  но  вместе  с  тем   она   искала   и   пути   к
совершенствованию   человеческого   общества.   Социалистический   реализм
действителен  и  активен  ради  утверждения  человеколюбия.   Но   мы   не
констатируем факты с холодной беспристрастностью, которая предлагает  одну
только "позицию" - равнодушие.  В  потоке  жизни  мы  ищем  своего  героя,