легкий, а сладкий; ветер не веял,  не  дул,  не  налетал,  не  влетал,  не
проносился, не гудел, не свистел, не шумел, а ходил). Два точных  и  вроде
бы несколько неожиданных слова заставляют почувствовать и  увидеть  каюту,
раннее утро, ощутить настроение, а следующие слова - "недавно вымытую, еще
темную" - полностью укрепляют в читателе ощущение этого утра, даже  запаха
мокрой палубы, хотя об этом ничего не сказано. Мы прочитали фразу, то есть
вдохнули в себя запахи морского ветра в каюте, где только что  проснулись,
выбежали, быстро одевшись,  на  эту  влажную,  пахнущую  сыростью  палубу,
пустынную, конечно, оттого, что ее недавно вымыли,  -  мы  уже  во  власти
настроения, чувства и мысли писателя. Более того, мы  не  видим  отдельных
слов этой фразы, мы рационально не расчленяем ее, мы покорены  художником,
верим ему, идем за ним, испытывая эстетическое волнение, а это - узнавание
мира: кто никогда не был на море, перенесется воображением в  то  ветреное
утро, как будто все это было в его жизни.
   Или вот другой пример из Бунина: "Золотым блеском ослепила меня вода на
балконе". Заметьте,  что  в  этой  фразе  нет  слова  "дождь".  Попробуйте
вставить его вместо слова "вода"  -  и  что-то  будет  потеряно,  исчезнет
какое-то очарование,  легкость,  фраза  сразу  станет  прямой,  неуклюжей,
тяжеловатой. Расстановкой  слов  (предложение  это  начинается  с  эпитета
"золотым", в котором есть и свет,  и  звонкость  дождя),  верно  найденным
глаголом "ослепила" Бунин тончайшей акварелью  рисует  картину  мгновенной
прелести дождя, ничего не говоря о солнце, а  оно  присутствует  в  словах
"золотым блеском ослепила", хоть речь идет только о воде. Зрительно же  мы
воспринимаем гораздо больше, чем сказано:  и  звук  струй  по  балкону,  и
жаркое лето, и теплое солнце сквозь дождь, и  даже  молодую  веселость  от
всего этого.
   Все, что прямо не сказано художником, но ощутимо читателем, относится к
незримому  подтекстовому   измерению   мира   чувств,   к   ассоциативному
воображению.
   Несмотря  на  детальнейшую  подробность   описаний,   этот   "подтекст"
художнического измерения был свойствен великому чудотворцу Льву  Толстому,
знавшему, казалось, о человеке все, как никто не знал.
   "...Солдаты, составив ружья, бросились к  ручью;  батальонный  командир
сел в тени, на барабан, и, выразив на полном лице степень своего  чина,  с
некоторыми офицерами расположился закусывать..."
   Такое представление читателю батальонного  командира  после  того,  как
"солдаты бросились к ручью"  (сразу  воображены  знойный  день,  усталость
солдат, жажда), выражение его лица ("степень своего чина") и как бы  между
прочим  пояснение  "с  некоторыми  офицерами"  -   уже   начало   разгадки
предлагаемого читателю характера. Вроде бы  Толстым  в  этой  емкой  фразе
выявлено немало, а вместе с тем написана она чрезвычайно сдержанно.  Образ
батальонного командира сейчас же обрел свои живые черты, в то же время  он
еще тайна, но приоткрытая теперь. К этой  тайне  прикоснулся  читатель,  и
воображение его дорисует многое: и каким  тоном  отдает  солдатам  приказы
батальонный командир, и как ест и пьет, и  как  относится  к  офицерам,  к
службе, а по тому, как он сел в тени,  на  барабан,  можно  представить  и
возраст его...
   Опасаясь быть слишком навязчивым в суждениях, я  привел  цитаты  только
двух художников, один из них огромнейший мастер чувственного стиля, другой
- гениальный ясновидец плоти.