брился  перед  зеркалом  в  белейшей,  свежей  майке,  задирая  намыленный
подбородок, говорил, указывая глазами на книги:
   - Все это покупал на Центральном  рынке,  когда  вернулся.  Два  месяца
лежал на этом диване и читал, как с цепи сорвался. Хотелось копнуть  жизнь
по книгам. Запутался к дьяволу - и пошел в шоферы. То, что говорили нам  в
школе о жизни, - примитивная ерунда. Помнишь, только думали о подвигах  на
пулеметной тачанке. "Если завтра война..." Красиво несешься на  тачанке  в
чапаевской папахе и полосуешь из  пулемета.  "Полетит  самолет,  застрочит
пулемет, и помчатся лихие тачанки..."
   Константин усмехнулся, сделал жест бритвой, будто рассеивая  пулеметные
очереди.
   -  Какими  романтичными  сопляками  мы  были!  -  снова  заговорил  он,
разбалтывая кисточкой пушистую, лезущую из стаканчика пену. -  Сейчас  мне
ясно почему. Вспомни: везде  побеждали  -  челюскинцы,  рекорды  летчиков,
Стаханов. В этом-то и дело. О, все легко, все доступно!  И  наше  школьное
поколение жило, как на зеленой лужайке стадионов. Нас  приучали  к  легкой
победе. Но зачем? А, бродяга! - Константин наклонился к  зеркалу,  пощупал
щеку. - Режется, кочерга несчастная! Выпускают лезвия как для  лошадей.  А
войну выиграли, леший бы драл, большой кровью. Не дай бог нам этих зеленых
лужаек!
   - Противоречишь сам себе, -  сказал  Сергей,  рассматривая  на  обложке
молодого светловолосого оберста, из бронетранспортера в бинокль  глядящего
на солнечно-снежный пик Эльбруса. - Мне хочется, чтобы вернулось то время.
Но без криков "ура". По каждому поводу. Я хотел бы еще пожить в то  время,
среди ребят...
   Он отбросил журнал, заложил руки под голову, стал глядеть в потолок  на
абажур, наполненный зеленым огнем. Было тихо,  тепло.  Сквозь  зашторенное
окно отдаленно, слабо донесся шум и звон трамвая.  Сергей  с  размягченным
задумчивым лицом прислушался к этому  быстро  стихшему  шуму,  долетевшему
сюда, во двор, через вечерние заснеженные крыши замоскворецких  переулков,
сказал:
   - Иногда вот так, как сейчас, лежишь ночью, а на улице где-то прозвенел
трамвай, и вдруг вспомнишь школу, метель, сидишь у окна, дребезжит стекло,
последний урок... Витька Мукомолов сидит рядом, рисует яхты. Хотели  пойти
в мореходку, в торговый флот... Черт знает  о  чем  только  мы  с  ним  не
мечтали.
   Константин в зеркале  посмотрел  на  Сергея,  двумя  пальцами  погладил
выбритый подбородок.
   - Я понял так: ты хотел, чтобы то вернулось?
   - Может быть, - ответил Сергей.
   - А мне кажется - только начинаю жить. Понял, Сережа? Только начинаю!
   Рывком Константин стянул майку, перекинул полотенце через плечо,  вышел
на кухню. Стало слышно в тишине, как зашепелявила  вода  в  кране,  звонко
полилась, заплескала в раковину, как принялся фыркать, звучно шлепать себя
ладонями по телу Константин,  восклицая:  "Ах,  хорошо,  дьявол!  Отлично!
Превосходная  штука  -  вода!"  Видимо,   он   испытывал   возбуждение   и
удовольствие не только потому, что был здоров, крепок, но  и  оттого,  что
многое было отчетливо ясно ему, раз и навсегда понято в жизни,  точно  все
знал, что надо делать, - и  Сергей  подумал  с  удивлением:  Константин  в
чем-то опытнее его, может быть, потому, что вернулся он раньше. И от  этой