сознания.
     Бодкин сидел за столом в камбузе; когда Керанс вошел,  он  безмятежно
прихлебывал кофе, сваренный на плите в  большой  треснувший  кастрюле.  Он
ненавязчиво, но внимательно рассматривал Керанса, пока  тот  усаживался  в
кресло, потирая лоб слегка дрожащей рукой.
     - Итак, отныне вы принадлежите к тем, кто испытывает эти сны, Роберт.
Вы испытали на себе миражи лагуны. У вас усталый  вид.  Это  был  глубокий
сон?
     Керанс коротко рассмеялся.
     - Вы хотите испугать меня. Алан? Не могу сказать точно,  но  кажется,
сон был довольно глубокий. Боже, как я хотел  бы  не  проводить  эту  ночь
здесь. В "Рице" у меня не было никаких кошмаров. - Он задумчиво  отхлебнул
горячий кофе. - Так вот о чем говорил тогда Риггс. Многие из членов отряда
видят эти сны?
     - Сам Риггс не видит, но больше половины остальных - да. И,  конечно,
Беатрис Дал. Я вижу их уже почти три месяца. По существу это  все  один  и
тот же повторяющийся сон. - Бодкин говорил медленным неторопливым голосом,
мягко, в отличие от своей обычной резкой и грубоватой манеры, как если  бы
Керанс стал членом избранной группы, к которой принадлежал и сам Бодкин. -
Вы держались очень долго, Роберт, это свидетельствует о прочности фильтров
вашего сознания. Мы все уже удивлялись,  когда  же  и  вы  начнете.  -  Он
улыбнулся Керансу. - В переносном смысле, конечно. Я никогда  не  обсуждал
эти  сны  с  остальными.  Кроме  Хардмана,  конечно.  Бедный  парень,  сны
полностью овладели им. - В раздумье он добавил: - Вы обратили внимание  на
солнечный пульс? Пластинка  на  проигрыватели  в  каюте  Хардмана  была  с
записью его собственного пульса. Я надеялся таким образом вызвать  кризис.
Не думайте, что я добровольно отправил его в эти джунгли.
     Керанс кивнул и бросил через окно взгляд на полукруглый корпус  базы,
слегка  покачивавшийся  неподалеку.  На  самой  верхней  палубе  у   перил
неподвижно стоял Дейли, пилот вертолета, и пристально глядел на прохладную
утреннюю  воду.  Возможно,  он  тоже  только  что  очнулся  от   того   же
коллективного сна, его  глаза  все  еще  полны  видением  оливково-зеленой
лагуны,  залитой  светом  огромного  триасового  солнца.  Стоило   Керансу
перевести взгляд в полутьму каюты, как он вновь увидел ту  же  картину.  В
ушах его продолжали отдаваться пульсирующие звуки солнечного барабана  над
водой. Но теперь, пережив первый страх,  он  уже  находил  в  этих  звуках
что-то успокаивающее, что-то ободряющее, как собственное сердцебиение.  Но
огромные ящеры были все же ужасны.
     Он вспомнил игуан, лающих  и  лениво  ползающих  по  ступеням  музея.
Различие между скрытым и явным содержанием сна переставало иметь значение,
так же как и разница между действительностью во сне и  наяву.  Фантомы  из
сна незаметно перешли в  реальность,  воображаемый  и  истинный  ландшафты
теперь были неразличимы, как если бы это были Хиросима и Аушвиц, Голгофа и
Гоморра.
     Скептически подумав о лекарствах, он сказал Бодкину:
     - Лучше дайте мне будильник Хардмана, Алан. Или  напомните,  чтобы  я
принял на ночь фенобарбитон.
     - Не нужно, - коротко ответил Бодкин. - Если только не хотите,  чтобы
сила впечатления удвоилась. Единственное средство, которое может поставить
преграду на пути видений, это остатки вашего сознательного контроля. -  Он