наблюдал у себя самого: "ускоренное  вступление  в  зону  перехода",  -  и
оставил лейтенанта одного, попросив Бодкина навещать его периодически.
     Любопытно, однако, что Бодкин  отнесся  к  болезни  Хардмана  гораздо
серьезнее.
     Распахнув дверь, Керанс вошел в затемненную палату  и  остановился  в
углу у вентилятора, так как Бодкин предостерегающе протянул к  нему  руку.
Жалюзи  на  окнах  были  спущены,  и,  к  удивлению  Керанса,  кондиционер
выключен. Воздух, вырывающийся сквозь лопасти вентилятора,  был  ненамного
прохладнее  температуры  снаружи  -  кондиционер   никогда   не   позволял
температуре подниматься выше 70 градусов. Но  Бодкин  не  только  выключил
кондиционер, но и включил небольшой электрический камин. Керанс  вспомнил,
как Бодкин мастерил этот  камин  на  испытательной  станции,  устанавливая
вокруг зеркала для бритья нить накаливания.
     Бодкин, сидевший в легком металлическом кресле  спиной  к  огню,  был
одет в белый шерстяной жакет, на котором были видны  две  широкие  влажные
полосы пота, и в тусклом красном свете  Керанс  видел,  как  по  его  коже
скатывались капли, похожие на раскаленный добела свинец.
     Хардман лежал, приподнявшись на одном локте, широкая  грудь  и  плечи
были обнажены, большие руки сжаты, к ушам прикреплены  два  наушника.  Его
узкое лицо с большими тяжелыми челюстями повернулось к Керансу,  но  глаза
не отрывались от электрического пламени. Отраженный параболической  чашей,
овальный диск красного света трех футов в диаметре освещал стену каюты.
     Этот круг обрамлял голову Хардмана, как  огромный  сверкающий  ореол.
Слабый скребущийся звук доносился из портативного проигрывателя, стоявшего
на полу у ног Бодкина; на диске  проигрывателя  вертелась  пластинка  трех
дюймов в  диаметре.  Звуки,  доносившиеся  из  звукоснимателя,  напоминали
медленные удары далекого барабана. Но вот Бодкин  выключил  проигрыватель.
Он быстро записал что-то в своем блокноте, затем выключил камин и  включил
лампу у кровати больного.
     Медленно качая головой, Хардман снял наушники и протянул их Бодкину:
     - Напрасная трата времени,  доктор.  Эта  запись  лишена  смысла,  вы
можете истолковать ее, как угодно, - он вытянул свои тяжелые конечности на
узкой койке. Несмотря на жару, на его лице и обнаженной груди было  совсем
мало пота, и он следил за гаснущей спиралью камина с очевидным сожалением.
     Бодкин  встал  и  поставил  проигрыватель  на  стул,  вложив  в  него
наушники.
     - Вы не правы, лейтенант. Это что-то вроде  звуковых  пятен  Роршаха.
Вам не кажется, что последняя запись была более ясной?
     Хардман неопределенно пожал плечами, очевидно, с неохотой  соглашаясь
с Бодкиным. Но, несмотря на это,  Керанс  чувствовал,  что  лейтенант  рад
принять участие в этом эксперименте, используя его для собственных целей.
     - Возможно, - неохотно сказал Хардман.  -  Но  боюсь,  это  не  имеет
никакого смысла.
     Бодкин улыбнулся, ожидая встретить сопротивление Хардмана  и  готовый
бороться с ним.
     - Не оправдывайтесь, лейтенант; поверьте мне, это время потрачено  не
напрасно. - Он поманил Керанса. - Идите сюда, Роберт; правда, здесь  очень
жарко - мы с лейтенантом  Хардманом  проводили  небольшой  эксперимент.  Я
расскажу вам о нем, когда мы вернемся на станцию. Теперь, - он указал  на,
стоявшие на столике  у  кровати  два  будильника,  прикрепленных  тыльными