семнадцать  градусов  каким-то  тупым  орудием.  Это   почти   неопровержимо
доказывает, что нападавший не был левшой. Если вы, мистер Гиллспи,  возьмете
на минутку вашу линейку, я объясню вам, в чем суть.
   К величайшему изумлению Арнольда, Гиллспи покорно повиновался.
   - Теперь вообразите, будто вы хотите ударить кого-то, кто  вам  по  плечо
или даже немного повыше. Сожмите линейку покрепче, и вы убедитесь, что прямо
держать ее почти невозможно - анатомия запястья  этого  не  позволит.  Чтобы
ударить справа, вам придется вывернуть руку ладонью вверх. А для того  чтобы
опустить линейку  прямо  перед  собой,  вы  должны  развернуть  запястье  на
девяносто градусов.
   Гиллспи поглядел на линейку в своей руке, а потом положил на стол.
   - А ты думаешь, Оберст левша? - спросил он.
   - Я в этом уверен, - ответил негр. - Вспомните, как он постучал пальцем в
грудь, когда пытался выгородить себя. Даже в том случае, если  он  одинаково
владеет правой и левой, он бы прибегнул к помощи  сильнейшей  руки,  а  ведь
Оберст постучал себя левым  указательным  пальцем.  Я  подумал,  что  он  не
виновен, едва он вошел, ну а это убедило меня окончательно.  -  Тиббс  вновь
откусил от сандвича и запил глотком густого черного кофе.
   - Да, я совсем забыл о сахаре, - сказал Арнольд.
   - Все и так чудесно, спасибо, - ответил Тиббс.
   - Ты только взглянул на этого малого и уже решил,  что,  пожалуй,  он  не
виновен. В чем тут суть, в интуиции? - спросил Гиллспи.
   - Нет, в его ботинках, - ответил Тиббс, - и в том, что он был небрит.
   Гиллспи погрузился в молчание.  Для  Арнольда  это  было  неожиданно:  он
думал, начальник спросит, при чем здесь бритье и ботинки.  Потом  он  понял:
Гиллспи не станет спрашивать - это было  бы  уступкой.  А  Билл  Гиллспи  не
очень-то любил уступать. Арнольд откашлялся.
   Он выждал, когда Тиббс прожует, и спросил сам:
   - А почему?
   - Вспомните, как произошло нападение, - ответил Тиббс. - Мантоли  ударили
сзади по голове. Значит, либо на него напал  кто-то  знакомый,  которому  он
доверял, - улучил  момент,  отступил  на  шаг  и  ударил,  либо,  что  более
вероятно, к нему кто-то подкрался, да так тихо, что Мантоли не  почувствовал
опасности. Если бы его что-то насторожило, хоть на мгновение, он бы повернул
голову и удар пришелся бы под другим углом.
   - Понятно, - сказал Арнольд.
   - А у Оберста жесткие кожаные каблуки, - продолжал Тиббс,  -  да  еще  со
стальными подковками, чтобы поменьше снашивались. В  таких  ботинках  слышен
каждый шаг, и ему было бы трудно напасть неожиданно.
   - Он мог сто раз переобуться, - перебил Гиллспи.
   - Конечно, вы правы, мистер Гиллспи, - согласился Тиббс, - но вы тут сами
упомянули, что этот человек из "белого отребья", а значит, обуви у  него  не
очень-то густо. И, судя по щетине на его подбородке, я бы  предположил,  что
он провел всю ночь где-то вне дома. Если бы он зашел  переменить  обувь,  он
бы, пожалуй, и побрился. Это в его привычках - я сужу по  порезу  от  бритвы
под самым подбородком.
   - Я этого не заметил, - с вызовом сказал Гиллспи.
   - Отсюда удобней смотреть, мистер Гиллспи, - ответил Тиббс, - и пониже, и
света гораздо больше.
   - Ты так уверен в себе, а, Вирджил? - поддел Гиллспи. - Кстати, Вирджил -