веку  только  чуму  да разор,  стать  достойной сменой  не могла. Просто  не
успевала выковаться. Со всех концов страны, из целинных  степей  и нефтяного
Прикамья больше не текли рекой соплеменники исполнить священный долг,  как в
95-м. Тогда мужчины бросали дом, семью, работу-бизнес и отправляясь защищать
родину от новых ермоловых. Трех лет свободы в местном исполнении хватило  за
глаза,  из незаможней  республики  отбыли в анафемскую  метрополию все,  кто
смог.  Загнанные  в каменные  щели  со  стрелковым оружием  группы  серьезно
противостоять  армии  не  могли  и  отсиживались  в  лесных  схронах,  вредя
посильно. На зиму они уходили  к соседям за хребет или рассредоточивались на
оккупированной  территории  под  видом рядовых  граждан.  Началась  затяжная
партизанская борьба,  против которой  бессилен любой агрессор, не решающийся
на единственно  средство - истребить народ целиком.  Все стоявшие на постах,
мерзшие  и  мокнувшие  в  окопах  понимали,  что  надо рубить под корень или
бросать  камедь,  выверты с  самоуправлением  под верховной  дланью, что  до
хорошего снова не доведут. Но решали не они, тем же, в чьих руках находились
миллионы судеб, на мнение низов было абсолютно плевать.
     Посему федеральные колонны (термины военного новояза быстро укоренялись
в среде тех, кто  по сути являлся не менее федералом -  МЧС, милиции, прочих
служак  и  штатских,  посланных  либо  добровольно отправившихся  в мятежную
республику) редко ходили  за  шлагбаум поста ввиду отсутствии  практического
смысла. Выдвигались иногда для проформы,  когда  отрабатывающая свой хлеб  и
звезды начальству авиация "отмечала скопления боевиков", а также фейсы  либо
военная   разведка   получали  оперативную  информацию  с  равной  точностью
целеуказания.  Зеленый  квадрат  километровки  с  лепящимися  друг  к  другу
горизонталями  можно обшаривать день и два, не найдя целую банду, забившуюся
в  какую-нибудь  дыру,  а обычнее  рассосавшуюся  до подхода  наземных  сил.
Мыслители,  далекие  от здешних дел,  неизменно возмущались: неужели  трудно
заполонить войсками гнилое пятнышко на огромной территории, прочесать каждый
овраг, каждый хлев в последнем  ауле и раздавить, выжечь, истребить  наконец
заразу? Увы диванным стратегам; горы столетиями бесстрастно взирают на суету
очередных  покорителей у их  стоп.  Вздымающиеся ряд за рядом кряжи не взять
под  контроль, военно-государственный механизм  просто разрушится в  попытке
такой  концентрации.   Естественные   трудности  препятствуют  даже  полному
оцеплению  священного  рубежа, змеящегося по  снежным пиками и  неприступным
громадам  хребтов, у  пограничников нет и не  будет  нужных сил. Пришлось бы
согнать воинскую  массу без остатка, призвав резервистов и набрав ополчение,
чтобы составить заветную единую цепь, где  всякий касается соседа  плечом. А
на всякого потребуется еще трое  сменяющих его  на посту,  пятеро  кормящих,
подвозящих   необходимые    припасы,   возводящих    разные   сооружения   и
обеспечивающих в остальном, не считая крепкий тыл. Да пятнадцать командиров,
если  просчитать  лестницу до конца вверх. Война - самое дорогое  из царских
удовольствий, за какую бы нефть она не велась...
     Реальность   допускала  разгром  крупных  формирований   противника   с
перекрытием  основных коммуникаций, чтобы не шлялись  совсем открыто, как  в
первую  войну, разъезжая на  боевой технике.  Танковых армад не отмечалось и
раньше,  а  толпы противника скрывались  в тайных  бункерах,  грея лапы  над
костром и красуясь густыми бородами, только  на лентах западных журналистов.
Действительный враг тащил мимо бойцов тележку с пожитками, глазел на  них из
окон автобуса или от простреленных ворот, плелся в школу, открытую по случаю
мирной жизни. Подрост сгоняли в один класс,  от  семи до  восемнадцати, и во