сапогах предложил:
     -- Я вам сейчас поесть принесу.
     -- Не надо, - с усилием ротный сел на шконке, опершись руками в края. -
Брось что-нибудь с собой, как войска будут готовы - крикни.
     -- Есть.
     Пригнувшись, дежурный вышел из землянки наружу. Баранов рухнул назад.
     -----------------------

     Приспать  и вообще  отдохнуть не получилось. Стоило  опасть напряжению,
заныло натруженное, израненное и побитое тело,  свело голодом в резях живот.
Но главным бичом оказался неистовый, какой-то зимний холод, точно сам космос
вакуумным языком касался этих чертовых  земных  наростов. Лесная сырость при
мокрой дранной одежде не позволяла угреться на  пяток минут, подняв ворот  и
дыша  себе за  пазуху. Ненадолго забывшись, Федорин  окончательно продрог  и
вынужден  был вскочить, разминаться и едва не прыгать на месте. Воронова бил
озноб, он тихо отчетливо стонал на одной ноте, откликаясь каждому импульсу в
разорванных нервных волокнах при ударе сердца. Федорину пришлось почти  лечь
на  него,  чтобы  как-то  согреть,  тереть  ледяные  пальцы  своими  черными
бесчувственными  граблями. Ломал ветки,  дергал  крепкие  стебли  с  комками
земли, пытаясь засыпаться, укрыть их обоих или хотя бы несчастного парня, но
не получалось, вскоре расшвырял псевдошалаш и опять трясся  в пляске святого
Витта.  Ноги  снова  подкашивались,  он  падал  на  невольного сотоварища  и
виновника  этих   бедствий,  проваливаясь  в  беспамятство  и  выныривая  на
поверхность кромешной промозглой тьмы...
     Именно эта ночь,  а  не внезапная даже  схватка, трехногое ковыляние по
камням в  ожидании выстрелов или  приключение  с  БТРом запомнилась  главным
кошмаром. Теряя сознание, боец стих, и Федорин прикорнул на нем, вскинувшись
с ужасом  - задавил! Тряся его куклой, припал к  запекшемуся  горькому рту и
вгонял собственное дыхание, пока не вернул  к жизни, заставив издать наконец
хриплый звук. Смертельно окоченев, Федорин пытался разжечь костер с  помощью
найденной  у  Воронова   подтирной  газеты.   Влажная  слипшаяся  бумага  не
занималась, нагревшееся колесико зажигалки обожгло палец,  он выронил огниво
и еле нашел, обшарив на коленях всю землю около них. Собирал на ощупь ломкие
сухие  прутики,  которые  едва  тлели  и  гасли  один  за  другим,  померцав
рубиновыми  точками, потом кончился газ. Примирившись с неизбежной кончиной,
Федорин валялся, обняв бойца, дрожа и корчась, пока  не обнаружил вдруг, что
вокруг  засерело.  Когда  различились   ближние  деревца  и   купы  росистых
папоротников, адским усилием, сгребшись на  четвереньки и едва разогнувшись,
встал, шатаясь  и отчего-то  заикав.  Чувствуя внизу  боль, трудно  отлил  в
сторону и, не застегивая штанов, стал поднимать бойца.

     ----------------------------------

     Развернувшись под углом к выщербленному асфальту, бэтэры замерли  в ряд
на  широкой  обочине, переходившей за  спиной  в  склон  холма.  До прибытия
колонны оставался неопределенный бездеятельный срок. Разрешив войскам давить
"сухарь" и греть  чаи на  паялках,  имевшихся в каждой  машине, или солярных
костерках,  Баранов сел в  проем откинутой  дверцы своего  "коробкар".  День
только  начинался,  из темноватого  нутра веяло  бензиново-масляным  теплом.
Настроение у командира было паршивым.