пришлось  аукаться,  тот забился под корягу  и  боялся  отвечать, уже  плохо
соображая, а  Федорин на спуске немного  промахнулся. Будь они прокляты, эти
горы, даст Бог выбраться - на картинках не станет смотреть...
     Парень  вопросов не  задал,  кое-как встал, обнял его за шею и запрыгал
рядом  тяжелым  увечным  кузнечиком,  дергая  Федорина  при  каждом  броске.
Спустились вновь к ручью, который стал полноводнее, шире руслом, что путь не
облегчало.  Через  шаг  громоздились  здоровые  обточенные  течением валуны,
рухнувшие  стволы и притащенный в дожди потоком древолом застревали меж них,
образую  целые  плотины, дальше  стопы проваливались меж  скользких  камней,
ежеминутно   грозя  хрустнуть.  Где  случалось   ровнее,  хлюпали  по  воде,
отпечатывая следы на редких плесах,  крупные завалы обходили,  выбираясь  на
берег к кустистой пойме. Наконец оба свалились без сил.
     --  Скину я эту броню,  -  решился наконец Федорин, - не дороже головы.
Будем живы - разберемся, нет - чего тогда...
     Вороновский панцирь с  каской и пустые  рожки сунул  в  яму,  под корни
вывороченного бука,  завалив  глиноземом  с  травой и палыми  листьями.  Для
порядку Федорин попытался  запомнить  место  и даже выбил  штыком зарубку на
бревне. С которой попытки удалось бы продырявить им врага, даже новенькие, в
смазке клинки  тупее консервных  ножей  для  патронных цинков... Пошли  чуть
быстрее,  но  скоро  выдохлись опять - боец  постанывал, норовил  запасть  в
обморок  и  вис  мешком,  еле  волоча простреленную  конечность.  Рана  была
серьезнее, чем казалось, или сильно вытекла  кровь,  да и парень  геракловым
здоровьем не отличался. Выбравшись  в лощину  пошире, где уже целая  речушка
петляла меж зеленых бортов, рухнули в рост среди высокого  остролиста, долго
отдыхивались, не замечая налетевших вмиг комаров и слепней.
     Действие   лекарства   заканчивалось,   парня   ощутимо   жгла    боль.
Страдальчески морщась, вдруг зачастил:
     -- Товарищ старший лейтенант, оставьте меня пожалуйста, больше не могу.
Оба  из-за  меня  погибнем,  идите,  очень  прошу,  только оставьте гранату.
Возьмите билет, там земляки есть, домой напишут...
     И он потянулся торопливо к берцу.
     Накрыв  трясущуюся  кисть  парня своей,  Федорин  закрыл глаза. Саднили
ноги, растертые долгой ходьбой в мокрой обуви. Тени удлинялись, солнце почти
коснулось  пильчатого  хребта,  опоясанные   снегом  зубцы  которого  грозно
очерчивались в синеве. Было странно вспомнить, как утром выезжали с базы, ни
о чем подобном не думая, и на тебе... Судьба, хоть сам в ней виноват, дернул
черт. Выбраться бы, станет все  иначе, новая  жизнь,  где ценен каждый  миг.
Только перенеся встряску, начинаешь что-то понимать. Дойти, только дойти...
     Кое-как перевалили пологий ближний скат  и поплелись снова в обход, над
речкой   по  открытому  месту,   сдвоенная  малоподвижная  мишень   с  любой
возвышенности.  Уже  было плевать,  от них зависело  разве что не сдаться  в
последнем, брести  вперед,  к долине, где  разместился  командный  пункт.  В
спасение  верилось   все  меньше,  но   ковыляли  через  силу,   подгоняемые
федоринскими  уверениями, что если  до  темна вылезти  на  дорогу, там будет
кто-нибудь ждать. Правда,  даже  навскидку  выйти они  должны  были в ущелье
повыше, но вдруг ищут все же или оставили специально взвод-другой...
     Взрезанные речкой отроги сблизились, тащиться снова пришлось в теснине,
выбирая  галечные  отмели  с  косами  буро-серого  песка  или  спотыкаясь на
булыжниках.  Ступни  до бесчувствия  мерзли  в  ледяной  воде,  измочаленные
размокшие  документы  вытащили  из  ботинок  обратно,  вдруг еще пригодятся.