командира, старшего лейтенанта,  прикрывавшего  с горсткой  бойцов  основную
часть,  страшно   было  глядеть.  Близкий  взрыв  мелкими  осколками,  точно
лезвиями,  располосовал ему шмотье  и обтяжку бронежилета,  сорвал с  головы
каску,  посек руки и лицо. Кровь  текла из многочисленных  порезов, заливала
глаза, оглушенный контузией, он смахивал с бровей красные сгустки и невнятно
что-то мычал. Баранов заставил его первым идти в тыл, собрав других раненых,
развернул подкрепление и скомандовал общий отход.
     Фактическое безвластие, в котором отряд подчинялся сам себе, а Паляница
плюнул на трусливое временное командование, обернулось наконец  пользой. Как
только первые бойцы  дотащили майора до лужка, где лежал спецназ, тот, узнав
состояние дел, попер  на  помощь.  Выходила чехарда, бег друг за  другом, но
гладко операции проходят только на планах. При поддержке "Щита" Баранов даже
перешел в короткое  наступление, отогнав  "чехов"  за хребтик, и те отстали.
Успех  не   стали   развивать,  хватит   на  сегодня,  шарахнули  напоследок
гранатометный залп и почесали назад, к технике.

     ----------------------------------

     Стекольников потребовал  к рации комроты. Прапорщицкое "на связи!"  его
не удовлетворило:
     -- "Двести третий" где?
     Это был позывной Федорина.
     -- Я за него.
     -- Тебя спрашивают - где он?
     Наушники помолчали.
     -- Вызвали куда-то... Участвует в операции.
     -- Кто приказал?
     -- Не могу знать.
     -- Связь с ним имеешь?
     -- Никак нет.
     Обругавшись, подполковник затребовал:
     -- Ищи где хочешь, разворачивай две "коробки" и держи наготове - наши с
"трехсотыми" идут.
     Честя всех подряд, Стекольников продул беломорину, обмял гильзу и сунул
в рот. Огниво затерялось где-то под сбруей, связист услужливо протянул свое.
Пустил едкий дым, он подытожил:
     --  Вечный дурдом!  Командиров  до  хренища, одни  командиры кругом,  а
бардак как двадцать лет назад был, так и остался... Хотя такого, правда, все
же не было!

     -------------------------------

     От  движения  помочи   ослабли   и  распустились,  пришлось  их  заново
перемотать.  При  ходьбе кровь  сочилась  из раны постоянно,  бинт и штанина
промокли насквозь, в ботинке у солдата хлюпало. Федорин перевязал его марлей
из своего пакета поверх старой и взглянул на часы. Стекло подернулось сеткой
трещин,  исчезли циферки с  кварцевого  табло  - где-то  стукнул.  Остыв  на
вершине, почувствовали голод. Хлебнули по  очереди из  фляги, наполненной по
дороге внизу.
     -- Тебя как зовут?