переломался еще несколько лет назад, но в тот момент я  говорил  писклявым
мальчишеским фальцетом.
   - И твой также, - ответила женщина. До сих пор стыдно, но  надо  честно
признаться, что у меня снова отвалилась челюсть:  я  не  ожидал,  что  она
заговорит на моем языке. Если бы  она  залаяла,  захлопала  в  ладоши  или
закричала коршуном, я и  то  удивился  бы  меньше.  А  она  продолжала:  -
Мальчик, не найдется ли в здешних краях  чего-нибудь  вроде  трактира  или
гостиницы?
   Ее голос был низким и хрипловатым, но  при  этом  вздымался  и  опадал,
точно волны, набегающие на берег.
   - Трактира? - пробормотал я. - А... э-э... А, в смысле, трактира?
   Лал потом  говорила,  она  поначалу  решила,  что  их  капризная  удача
подсунула им дурачка с кочерыжкой вместо головы.
   - Ага, - сказал  я,  -  у  нас  есть...  в  смысле,  трактир  тут  есть
неподалеку. В смысле, я там работаю. Я конюх, Россет. Это меня так зовут.
   Язык у меня во рту сделался толстым и неповоротливым, точно попона, и я
дважды прикусил его, пока все это выговаривал.
   - А комната там найдется? Для нас?
   Женщина по очереди  указала  на  своих  спутниц  и  на  себя,  стараясь
говорить медленно и внятно, как и положено говорить с дурачком.
   - Да, - сказал я. - О да, конечно. Комнат у нас полно -  дела  идут  не
блестяще, - Карш меня убил бы, если бы услышал такое, - и свободных  стойл
полно, и теплой сечки...
   Тут я увидел, как сумка смуглой  женщины  зашевелилась,  задергалась  и
приоткрылась, в точности как мой рот, - и я  еще  несколько  раз  повторил
"теплой сечки..."
   Сперва наружу высунулся черный нос, принюхивающийся к ветру, а потом  и
вся ухмыляющаяся мордочка с буровато-рыжей маской и  ушами,  острыми,  как
наконечник стрелы. Горло и грудка - светло-золотистые, а плечи - дальше он
вылезать пока не стал -  чуть  темнее  морды.  Играющие  под  кожей  мышцы
заставляли мех переливаться, как бархат. Мне не раз случалось видеть лис -
по большей части в ловушках, мертвыми, - но я еще ни разу не видел,  чтобы
лиса ездила в седельной сумке, точно бойцовый петух или охотничий шукри. И
уж точно никогда не встречал я лисы, которая  смотрела  бы  на  меня  так,
словно знает мое имя - мое истинное имя, которого я и сам не знаю.
   - Карш... - сказал я. - Хозяин. Карш не разрешит...
   - Мы поедем и посмотрим, насколько плохи у вас дела, -  сказала  черная
женщина. Она махнула мне рукой, чтобы я сел на лошадь  позади  кого-нибудь
из ее спутниц, и улыбнулась, видя, что я по-прежнему стою  как  вкопанный.
Мне впервые сделалось страшно - и жарко от стыда за свой глупый страх.  Но
я не собирался ехать на одной лошади с  лисой,  а  подойти  к  той  белой,
пылающей женщине я бы просто не решился. Лал улыбнулась еще  шире,  отчего
уголки ее глаз приподнялись кверху.
   - Ну, тогда поезжай со мной, - сказала она. И я вскарабкался на  лошадь
позади нее, цепляясь так отчаянно, точно отродясь не ездил верхом.  От  ее
кожаной  одежды  пахло  морем  и  конским  потом,  но  за  этими  запахами
чувствовался собственный аромат Лал.
   - Три мили до перекрестка, и еще миля на запад, - сказал я и  до  конца
этого дня забыл о Маринеше.