нового. Все так  же  громоздились  коробки  с  итальянскими  макаронами  и
консервными банками, припорошенными пылью.
     Строкач аккуратно сложил лестницу, вернул ее на место  и  двинулся  к
выходу. В прихожей бросил:
     - Что же тут смешного, Светлана Евгеньевна?  Убита  молодая  девушка,
ваша соседка. А я, вместо того, чтобы дело делать, с вами в прятки  играю.
Вернее, вы со мной.
     - Да ведь вы сами начали. Ну, был у меня приятель вчера вечером, ушел
еще до двенадцати. Я же не должна это втолковывать кому попало...
     - И вы с вечера так и не убирали?
     - Нет, не убирала! - голос Светланы стал  мечтательным,  зазвенел.  -
Вам, наверное, трудно это представить: лежала и думала  о  нем.  В  полном
одиночестве. Родители ко мне вообще не заходят. Папаша у нас - фигура, ему
не до меня, лишь бы все тихо, без скандала. При них я  никого  позвать  не
могу, но они в эти дни на даче, вечером будут. Папа  с  мамой  молодцы,  в
любом случае позвонят, предупредят, что возвращаются. Чтобы без эксцессов.
Демократия! У нас в  подъезде  теперь  сплошь  демократы,  за  исключением
одного буржуа...
     - Это кто же такой будет? - осведомился Строкач.
     - Есть тут такой - Николай Васильевич.  Здоровенный  мужик.  Иномарки
тасует, как карты. Вот кто знает, чего хочет. Политика вся эта ему - тьфу!
"Света, вас на край света подвезти?" Была бы  свободна  -  и  поехала  бы.
Люблю сильных людей. А того, кто у меня был, впутывать не дам.  Если  есть
нужда - передам, чтобы пришел к вам. У него свои проблемы,  но,  может,  и
явится.
     - Может? Даже если погибла женщина?
     - Ну, он-то уж точно ни при чем. Он  и  мухи  не  обидит.  Исповедует
принцип - все живое имеет права на жизнь.
     Павел был совершенно в этом не убежден, хотя против кавалера Светланы
Турчиной ничего не имел.
     Теперь - этажом ниже, здесь улов может оказаться побогаче.
     Звонок испустил мелодичную трель, и сейчас  же  за  дверью  взорвался
оглушительный собачий брех. С четвертого  этажа  отозвались  -  визгливее,
заливистее.
     Дама, появившаяся на пороге,  занимала  весь  проем  и  казалась  еще
внушительнее, чем на улице. "Величественная  особа",  -  отметил  Строкач.
Позади,  в  полусвете  прихожей  мелькнуло  веснушчатое  лицо   лейтенанта
Родюкова. На нем было написано откровенное страдание.
     - А, Игорь, привет. Ты уже здесь? - Строкач как бы удивился.
     Родюков отреагировал верно:
     - Да, Павел Михайлович. Проходите. Октябрина Владленовна - свидетель,
о котором можно только мечтать.
     - Ох, это просто ужасно! - дама охотно двинулась по второму кругу.  -
Такая молодая, красивая! Я, конечно, далеко  не  все  в  ее  журналистской
работе принимала. Но в каждом монастыре свой устав. И в нашей молодости мы
тоже живо интересовались политикой, общественной жизнью, но у нас, что  ни
говори, была цель, идеалы. Да и быт был чище, нравственнее.  Некогда  было
подолгу задумываться о себе. Вся жизнь - борьба, стремление, и  вот  -  на
старости лет одиночество. Даже детей не удосужились завести...  Помрешь  -
никто и не  вспомнит,  въедет  сюда  какой-нибудь  воротила,  вроде  этого